Резвятся в пруду русалки, летят по небу валенки, гремят в лесах салюты, поют ангельский хорал пауки. А все почему? А потому, что сталкер Геннадий протебрял свой противогаз, и бродит, как душа неприкаянная, во поле маковом, вдыхая дивную пыльцу, и видит сны наяву. Роскошным ковром расстилается маковое полюшко, пестрят в глазах большие цветы, похожие на тропических бабочек. Новенькие берцы давят длинные, упругие стебли, и течет по ним белесый сок. Это слезы маков, они быстро высыхают, испаряясь, зависают облачками тумана невысоко, ветер гоняет этот туман над полем, и за поле, и далеко за пределы леса, играючи швыряет дурманный сон в кого попало. Не вернется сегодня в Лагерь сталкер Геннадий, земля ему землею.
Вот старый паук, лениво жвякая жвалами, уныло глядит на огромную дыру в сети паутины, проклинает детей рода человеческого, что придумали бегать по его владениям с огнеметами. Горячий летний ветерок шевельнул листву, влепил старожилу клочок макового туману - и вот уже монстр, чув
Резвятся в пруду русалки, летят по небу валенки, гремят в лесах салюты, поют ангельский хорал пауки. А все почему? А потому, что сталкер Геннадий протебрял свой противогаз, и бродит, как душа неприкаянная, во поле маковом, вдыхая дивную пыльцу, и видит сны наяву. Роскошным ковром расстилается маковое полюшко, пестрят в глазах большие цветы, похожие на тропических бабочек. Новенькие берцы давят длинные, упругие стебли, и течет по ним белесый сок. Это слезы маков, они быстро высыхают, испаряясь, зависают облачками тумана невысоко, ветер гоняет этот туман над полем, и за поле, и далеко за пределы леса, играючи швыряет дурманный сон в кого попало. Не вернется сегодня в Лагерь сталкер Геннадий, земля ему землею.
Вот старый паук, лениво жвякая жвалами, уныло глядит на огромную дыру в сети паутины, проклинает детей рода человеческого, что придумали бегать по его владениям с огнеметами. Горячий летний ветерок шевельнул листву, влепил старожилу клочок макового туману - и вот уже монстр, чувствуя себя новорожденным, начинает яростно ломать и крушить все вокруг, рвет паутину, трещит молодыми березками, мнет кусты псевдомалины, и мерещится ему, что никогда он не выберется из этого проклятого яйца, не увидит белого света, что так дразнит его сквозь тонкие, но прочные стенки его колыбели. И страшно старому пауку, и шипит он, обезумев...
А вот бодаются два лося, в неурочный час решив показать этой строптивой телке, кто тут главный. От стука мощных рогов гул стоит по лесу, удары лоб в лоб, как выстрелы, и так рычат могучие копытные, что ушастенькая, глазастая телочка дрожит мелкой дрожью, предвкушая скорую любовь. Но вот ветер принес откуда-то беленькую тучку, пахнущую горячим цветочным лугом, и два самца замирают, вдохнув ту летнюю сладость. Расцепили рога, стоят, недоуменно озираясь, забыв, кто они и почему так трещит голова. Не сговариваясь, уходят с поля брани бок о бок, нежно касаясь друг друга боками, оставив ушастую телочку горько вздыхать и ругаться лосиным матом...
Медведю, что бродит в Холмах шатуном, забило маковой пыльцою ноздри, закутало голову лоскутом тумана, и вот уже несется мишка к логову Шелоб, дабы вызвать ее на смертный бой, совсем как в молодости, резво и плавно, изящно снося все, что попадается ему на пути - старые столбы с обрывками проводов, бетонные блоки, груды битого кирпича, бесколесный БТР без башни. Бежит, улыбаясь своей фирменной улыбкой, подаренной ему Зоной, улыбка становится шире, превращаясь в жуткий оскал, маковый дурман гонит сердце прочь из груди, и медведь, сверкая глазами, ворвался в логово хитрой паучихи, совсем позабыв, что логово ее давно уже опустело...
В своем подвале Пугало, поглаживая ворона на плече, задумчиво глядит на цветок мака, сорванный час назад в огороде, лежащий в тонком луче солнца, что нашел тонкую щелочку в дощатой крышке. Старый алхимик что-то придумал, дьявольская улыбка кривит черные губы, а старый ворон на плече беспокойно топчется, подозрительно поглядывая на ярко-алый цветок то одним глазом, то другим. Ворону неуютно...
В стане сектантов жрец с лысой головой наблюдает, как кипит в котле над костром шаманское варево, пенится, как молоко единорога, исходит пузырями, густеет, становится патокой. Жрец, словно злой колдун, что-то подсыпает в котелок, подливает из крохотных флаконов разноцветных жидкостей, и тонкие, сухие губы старца шевелятся, шепотом отсчитывая капли. Миазмы мака-мутанта медленно плывут над становищем, свиваясь в хитрые узоры, ползут над землею, и благоговейную тишину оттеняют десятки барабанов, что звучат в ночи, как знак, как предупреждение, как пророчество...
В пору цветенья маков Лагерь переполнен туристами, жаждущими отведать капельку наркотика из Зоны. К нему не привыкают, он не токсичен, он чист, как слеза ангела. Жаль, что маков дурман столь недолговечен, и только лишь в короткую пору цветения творится в Зоне опиумная сказка. Нельзя его заготовить впрок, дурман становится горькой трухой, как только упадет последний атласный лепесток с последнего яркого цветка.