Философ И. Ильин в работе «Аксиомы религиозного опыта» написал: «Ломоносов, Державин, Жуковский, Пушкин, Лермонтов, Тютчев молятся почти в каждом своем стихотворении».
Фамилия «Тютчев», упоминаемая в этом ряду, наводит на мысль о том, что внутренней драме Тютчева, пребывавшего на пороге «двойного бытия», на грани веры и безверия, скорее у церковной ограды, нежели в ней, не уделено заслуженного внимания. Между тем, как справедливо говорит Борис Тарасов в работе «Земное и небесное в творчестве Ф.И. Тютчева», раскрытие этой темы позволило бы несколько иначе взглянуть на конфигурацию тем и проблем в творчестве поэта, на соотношение «катехизисных» и философских элементов и т.п. невозможно понять смысл многих тютчевских строк, не зная его напряженного поиска Истины, сложного пути его чувств, мыслей и переживаний. Многие строки поэта являются по сути парафразами, неявным цитированием из Евангелия, слов Спасителя. Скажем, последние строки стихотворения «Чему бы жизнь нас ни учила…» перекликаются со словами: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих», … Претерпевший же до конца спасется». А в стихотворении «Наш век» Тютчев прямо опирается на Евангелие, несомненно указывая на причины немощи человеческого я – перед жизнью, миром, роком. Иисус сказал ему: «если сколько-нибудь можешь веровать, все возможно верующему. И тот час отец отрока воскликнул со слезами: верую, Господи! Помоги моему неверию» да и известное «Умом Россию не понять» тоже ставит перед выбором: вера или рассудок.
Из совокупности его собственных признаний, свидетельств родных и современников, биографических данных, соединенных с влиянием специфического, т.е. «ставрогинского» состояния человека эпохи («неверием палим и иссушѐн», он к свету рвется из ночной тени» («Евангелие: «Бог есть свет») и «свет обретши, ропщет и бунтует, выстраивается сложный духовный облик поэта как «воплощенного парадокса».
Свидетельство Анны Тютчевой:
«Какая разница между натурой моего отца, его умом, таким пламенным, таким острым, парящим так смело в сферах мысли и особенно воображения, но, беспокойным, не твердым в области религиозных убеждений и нравственных принципов».
Любопытно вспомнить мысль Дмитрия Мережковского:
«Русская поэзия больна, потому что больна Россия. Больна, заражена, отравлена. Чистейший кристалл этого яда или чистейшая культура этой бациллы – в Тютчеве. И никто не знает о нем, как зараженные не знают о первом больном… Лучше всех врачей больной знает боль свою, потому что знает её изнутри… Его болезнь – наша: индивидуализм, одиночество, безобщественность».
Зин. Гиппиус:
«Если мы, редкие, немногие из теперешних, /1904/ почуяли близость его и его Бога, - то ведь нас так мало! И даже для нас он, Тютчев, всё-таки из прошлого, и его Бог не всегда, не всей полностью – наш Бог».
Тютчев с тягостью носил в себе свойственные времени яды сомневающегося рассудка («Наш век»). По наблюдению И.С. Аксакова, недосягаемая высота христианского идеала подавляла его волю, а сознание ограниченности человеческого разума не восполнялось всецело «живительным началом веры». Да и сам он признавался, что его христианство имело во многом умственный характер и недостаточно затрагивало сердце /вера и рассудок/. Отсюда и возникали несоответствия между взыскуемым нравственным совершенством и реальной жизнью, что и приводило его в привычное невыносимое состояние отчаяния и тоски.
Вот отрывки из его писем:
«В том настроении духа, в которое я постоянно впадаю, мне невыносимо все, что вгоняет меня в самого себя, и вот потому из всех болезней я охотно согласился бы на одну - окончательную, последнюю, от которой уже нельзя перейти в себя".
«Человек так глупо создан, что вопреки своему сто раз познанному, испробованному бессилию и собственной беспомощности он все-таки воображает, что своим присутствием ему удается оградить и как бы застраховаться от беды тех, кого он любит».
Тютчев был одним из самых последовательных искателей истины. Положительным примером для Тютчева могла служить «истинная жизнь» Жуковского, чьи христианские воззрения могли смягчить «мучительный страх перед бренностью бытия».
«Не вы ли сказали: в жизни много прекрасного и кроме счастия, - писал Тютчев Жуковскому. – В этом слове есть целая религия, целое откровение… Но ужасно для бедного человека отречься навсегда от счастья».
«Бедное человеческое сердце» побеждало убеждение:
Когда на то нет Божьего согласья,
Как ни страдай она, любя,
Душа, увы, не выстрадает счастья…
и направляло к поискам счастья. Но даже любовь оказывалась всего лишь сном, мгновением, «роковым поединком», неся с собой не свет и гармонию, а «взрывы и слезы страстей» (О, как убийственно мы любим») Ал. Лаврецкий считал, что Тютчев – неверующий Фома русской поэзии.
«Неверие апостола Фомы не исключало же его религиозности; не исключало оно и религиозности Тютчева. Убежденный мыслитель брал верх в борьбе поэзии Хаоса с религиозным убеждением. Тютчев не был бойцом. Он был лишь кающимся грешником, взыскующим благодати».
От несправедливости невозможности избавиться без подлинного религиозного преображения человеческого сердца. Всецело преклоняясь умом перед высшими истинами веры, он, в отличие от Жуковского, не находил ей достаточно места в сердце:
«Да, в недрах моей души – трагедия, ибо часто я ощущаю глубокое отвращение к себе самому и в то же время ощущаю, несколько бесплодно это чувство отрицания, т.к. эта беспристрастная оценка исходит исключительно от ума, сердце тут ни причем, ибо тут не примешивается ничего, что походило бы на порыв христианского раскаяния».
В. Кожинов справедливо полагал, что, судя по внешним признакам, «Тютчев жил на грани веры и безверия». Христианин в душе, он знал моменты неверия или маловерия – свойства, несовместимые в одном человеке. Но эти противоречия были неотъемлемой частью сложной души поэта, которого трудно (как и Россию) понять умом – его можно чувствовать и удивляться его таланту.
Строкам, рисующим раздвоение и смятение души, противостоят строки, которые можно определить как гимн вере («Чему бы жизнь нас ни учила»).
Если исходить из слов Гоголя: «Поэзия – это незримая ступень к христианству», то можно с уверенностью говорить о том, что Тютчев уверенно поднимался по этим ступеням вверх. Другой вопрос в том, «можно ли перейти от творчества совершенных произведений к творчеству совершенной жизни?» /Тема Бердяева/
Н. Гоголь в «Авторской исповеди» /сочинения Гоголя, найденные после его смерти С. Шевыревым/ писал:
«Я не знал ещё тогда, что тому, кто пожелает истинно честно служить России (мы хорошо знаем о службе Тютчева Отечеству) нужно иметь очень много любви к ней, которая бы поглотила уже все другие чувства, нужно иметь очень много любви к человеку вообще и сделаться истинным христианином во всем смысле этого слова».
В апреле 1873 г., незадолго до смерти, Тютчев писал: «Никогда ещё борьба между добром и злом, составляющая основу жизни мира, не была ни более острой, ни более драматичной». Зрелище движущей Истории поэт всегда воспринимал не столько как объект беспристрастного познания, сколько именно как острую и драматичную борьбу добра и зла – борьбу, которая составляла и подлинную основу его собственной жизни.
Большой интерес проявил Тютчев к книге А. Хомякова «Сочинения богословские» (Сочинения Хомякова помогли Анне Тютчевой принять православие), тем более, что поводом для написания некоторых статей этой книги послужила статья самого Тютчева «Папство и Римский вопрос». Хомяков доказывал превосходство православия как «истинного» христианства перед катализом и протестантизмом. В качестве председателя Комитета Цензуры иностранной Тютчев заявил протест обер-прокурору Синода против запрещения, наложенного духовной цензурой на продажу пражского издания сочинений Хомякова. С личным уважением относился Тютчев к святителю Филарету, митрополиту Московскому и Коломенскому (1782-1867), в миру Дроздову Василию Михайловичу, канонизированному в 1994 году.
Поэт писал о нём:
«Маленький хрупкий, изможденный…, однако со взором, полным жизни и ума, он господствовал над всем происходящим вокруг него, благодаря бесспорной нравственной силе».
Тютчев был глубоко убежден, что между самовластием человеческой воли и законом Христа невозможна никакая сделка.
«Человеческая, природа, - писал он незадолго до смерти, - вне известных верований, преданная на добычу внешней действительности, может быть только одним: судорогою бешенства, которой роковой исход – только разрушение. Это последние слова Иуды, который, предавши Христа, основательно рассудил, что ему остается лишь одно: удавиться».
О том, насколько владела сознанием поэта и варьировалась мысль о судорогах существования и иудиной участи отрекшегося от Бога и полагающегося на собственные силы человека можно судить по его словам, переданным А.В. Плетнёвой: «Между Христом и бешенством нет середины». Тютчев, как и Достоевский (образ Ставрогина в «Бесах») считал, что без веры в Бога невозможны нормальное развитие, гармоничный ум и подлинная жизнеспособность человека, личности, общества, государства, ибо именно в ней удовлетвориться глубинная, более или менее осознанная, потребность человека в обретении не теряемого со смертью смысла жизни, естественно укрепляются духовные начала и утверждается высшая нравственная норма бытия. В свете вечности, безусловных ценностей и неколебимой разумности и обретается человеческое в человеке, который тогда не довольствуется собственной греховной природой и стремиться к её преображению.
Забывая Бога, человек утрачивает высшую нравственную норму бытия, истинную свободу, теряя способность постоянного различения добра и зла и становится «бешеным», ибо безысходно блуждает в поисках иллюзорного бессмертия и подлинно разумного оправдания жизни. Если нет Бога и высшего смысла, то их место занимают смерть и нигилизм, а личность предает самое себя, лишается бесконечного содержания, опустошается в обманчивой погоне за «счастием», желает урвать всё от кратковременной жизни.
Для Тютчева христианство – наиболее сильное в человеческой истории отрицание личного начала, революция «лична», следовательно – противна христианству. Первейшее революционное чувство: «высокомерие ума».
«Чувство смирения и самоотвержения, составляющее основу христианства, она (революция) намерена заменить духом гордости и самоутверждения». Тютчев посещал процессы (начиная с 1июля 1871 года) над участниками студенческих волнений и членами анархического тайного общества «Народная расправа, организованного С.Г. Нечаевым. «Что касается самой сути процесса, то она возбуждает целый мир тяжелых мыслей и чувств. Зло пока ещё не распространилось, но где против него средство? Что может противостоять этим заблуждающимся, но пылким убеждениям власть, лишенная всякого убеждения? Одним словом, что может противостоять революционному материализму весь этот пошлый правительственный материализм?» (А.Ф. Аксаковой. 1871).
Аксаков в «Биографическом очерке»:
«Революция – враг христианства, она одушевлена антихристианским духом. Человеческое «я», хотящее зависеть только от самого себя, не признающее, не принимающее никакого закона, кроме собственного изволения, поставляющее себя вместо Бога. С тех пор революция, несмотря ни на какие метаморфозы, осталась верна своей природе, но никогда она не чувствовала себя в такой степени самой собою, так искренне проникнутой антихристианским духом, именно тогда, когда присвоила себе лозунг христиан: братство. На место духа смирения и самоотречения – в чем самая сущность христианства – она водворяет дух гордости и преобладания; на место любви свободой и добровольной – любовь вынужденную; взамен братства, проповедуемого и воспринимаемого во имя Бога, - братство насильственное, налагаемое страхом. Идеал общечеловеческого единства преподан христианством, и путь к нему в христианстве и через христианство. Для революции узы народности так же ненавистны, как и узы семейные, всякие нравственные узы: её главнейший враг – христианство. Революция – религия безверия».
Тютчев:
«Корень нашего мышления не в умозрительной способности человека, а в настроении его сердца. В современном настроении преобладающим аккордом – это принцип личности, доведенный до какого-то болезненного неистовства. Вот чем мы все заражены, все без исключения, - и вот откуда идёт это повсеместное отрицание Власти, в каком бы то виде ни было. Для личного произвола нет другого зла, кроме Власти, воплощающей какой-либо принцип, определяющей его, и вот почему блаженны нигилисты, тии бо наследят землю до поры до времени» (И.С. Аксакову. 1871)
Вот почему один из ударов был направлен на церковь. Тютчеву ненавистен дух отрицания, насилия, деспотизма, безверия, самообожания человеческой личности, освобожденной от нравственных идеалов и уз, не признающей ничего выше себя, выше своего ограниченного разума и животной природы.
Ал. Хомяков: «Тютчев первый осветил историческую жизнь Запада светом русской, христианской, православной мысли, - первый заговорил с Западным обществом языком русского и православного».
Никакого принципа власти в наши дни не может существовать для общества, которое было христианским и перестало им быть – основной тезис исторического миросозерцания Тютчева. «Окончательный удел всякого христианского общества, отрекшегося от Христа, есть бунт или революция. Революция вынуждена прибегнуть к террору, и во имя свободы, равенства и братства явила миру такую чудовищность деспотизма – новейшая современная мысль, освобождая человека из-под власти Божией, отнимает тем всякий авторитет у власти земной, какая бы она ни была».
Убеждение в вечной ценности религиозного – христианского – мировоззрения не оставляют Тютчева никогда. И страдание, и отчаяние увеличивалось оттого, что он не мог жить по этому убеждению, что поступал вопреки ему. Он переживал двойное бытие острых запросов властных страстей и религиозного сознания то поочередно, то одновременно.
По свидетельству Аксакова, Тютчев не боялся смерти, но жалел о жизни, дорожил живым. Ещё в начале болезни он исповедовался и приобщился Святых Тайн, охотно беседовал с некоторыми знакомыми священниками, которых удивлял верностью и глубиной своих суждений о христианстве и церкви. В долгие часы своих страдальческих бессонных ночей он разговаривал с ухаживающей за ним сестрой милосердия, терпеливо слушал её чтения из священных книг. Но, признавая суетность и бренность всего земного, сам он, пока оставался на земле, не мог, не хотел отказываться и не отказывался ни от какого живого человеческого интереса.
Русский мыслитель Иван Ильин, осмысливая национально-патриотическое чувство в работе «Россия в русской поэзии», предложил наиболее глубокое, проникновенное осмысление знаменитого тютчевского стихотворения «Эти бедные селенья…» «Эта духовная Россия, о жизни которой мы знаем всего только, увы, за одну тысячу лет, но которая жила и 2000 лет тому назад, она-то и есть глубже всего наша детская колыбель; вскормившая нас духовная и незримая природа; наше духовное, отеческое гнездо; наше духовное национальное жилище. Это Россия духовная «научила нас, молится такими дивными молитвами, как в поэме «Иоанн Дамаскин» молится А.К Толстой. Так, как это выражено у Тютчева в стихотворении «Эти бедные селенья…»
В 1858 г. Тютчев пишет дочери Екатерине:
«Сегодня вечером я рассчитываю отправиться к заутрене в Зимний дворец, хотя местный колорит совершающегося там богослужения, несомненно, менее всего способен напомнить об истинном значении события, в честь которого совершается это богослужение. Ибо можно ли представить себе Господа нашего восставшего из своего гроба в присутствии всех этих мундиров и придворных туалетов, обладатели коих всецело поглощены не воскресением Христовым, а совсем иным - переходящим из рук в руки указом о награждении и наградах».
Дебольская Нина Геннадьевна,
научный сотрудник ГАУК «Государственный мемориальный историко-литературный музей-заповедник Ф.И. Тютчева «Овстуг» (Брянская область).
Научно-практическая конференция «Осмысление наследия Ф.И. Тютчева в XXI веке», с. Овстуг, 18 сентября 2020 г.