Пелагея опустила голову, чтобы правнучка не видела ее слез. Проглотив комок в горле, немного успокоилась и тихим голосом начала говорить:
— Ну что ты можешь написать в сочинении про мою жизнь. Не хочу я корить ни прошлый век, ни хвалить настоящий. Одно скажу, в памяти у меня страна советов запомнилась как жестокая, несправедливая к собственному люду. Была бы у них возможность, так они сорок часов бы сделали в сутках, чтобы мы работали, не разгибая спину и помалкивали бы. Богатство ведь тоже как и характер, обличие человека передается из поколения в поколение. Мне красота от мамки досталась, а от отца покорность и стеснительность. Нищета передалась с обеих сторон. Работали в колхозе с утра до позднего вечера, государство душило налогами, даже платили за яблони, скотину, сами не видели яйца, а им отдай. Да что говорить? Убрали как-то в колхозе пшеницу, а мама и говорит:
— Сходите на поле, соберите оставшиеся колоски в карман, ну задушил окончательно мякинный хлеб, кишки от него склеились. Пошли мы с подругой на необьятное поле. Мы же были босыми, скошенная пшеница подрала ноги до крови, но разве мы боли боялись, мы колоски искали. В некоторых местах пшеница полегла к земле, видимо, серпом не смогли за нее уцепиться, мы были рады пропуску, полные карманы настругали зёрнышко-по зёрнышку с колосков и про ноги забыли. Видим вдалеке на лошади, Степан косой скачет. Я постоянно от матери слышала про него только плохое, змеюка лютый был, баб и детей ненавидел, все кричал, что советская власть всех паразитов насквозь видит, всех уничтожит. Я сразу убежала с поля в кусты, а за кустами глубокий ров был, там я и спряталась, а Дашка замешкалась, зерно рассыпала и стала его собирать, и слышу я топот копыт, душераздирающий крик Даши, и тишина. Лежала я ни живая, ни мёртвая, сердце то замирало, то тук,тук,тук барабанило. Выйти боялась, потом собралась и на карачках из рва выползла. Смотрю, а моя Дашка лежит, кровь по лицу хлещет, сама без сознания, а в кулачке зерно зажато. Гадина ее ударил нагайкой так, что голову рассек. Я домой бегу, а сама карманы держу, боюсь зерно высыпится. Рассказала матери, она так и села на ноги, загалосила на все село. Пока добежали до Агашки, стемнело. Прибежали на поле, а подруга моя как лежала, так и лежит, и вокруг головы лужа крови, но она была в сознании, пыталась голову приподнять,а кулачок зерна протянула матери. Я уже тогда прокляла косого и ту ненаглядную власть. Ну что, будешь писать сочинение, или это нельзя писать, посадят, как моего отца посадили за то, что партработнику врезал. Тогда нельзя было не то, что говорить, думать нельзя было, а уж когда у нас забирали семенной материал, мешочек зерна, как отец умолял, плакал как баба, толкнул от мешка отбирателя, а потом врезал в морду. Батю посадили, и больше я его не видела. Меня мать замуж отдала за вдовца, у которого два сына было, я голосила день и ночь, а он оказался щедрым. Сразу матери подводу харчей за согласие меня за него замуж отдать собрал, лохмотья с меня снял и кормил досыта. Он был недюжинной силы, строил дома, мосты. Постепенно привыкла и к нему, и к детям. Ну ты же знаешь, твой дед-то и есть старший его сынок. Но это я уже из колеи как плохой мерин вышла, мы же про власть говорим. Так вот, пиши, чтобы таким как Степан косой, горшки обжигать , в аду гореть, а таким как твой дед, хоть на краюшку, но в раю сидеть. А власть та хороша, когда брат на брата не идёт, труд людской ценит и оплачивает. Знаешь, может я не права, но по-другому не знаю как описать ту власть, ведь холод, голод, нищета с рождения и до больших лет под ручку со мной шли, не о любви думали, не о нарядах, а о еде и тепле. Много я забыла, многих простила, а вот тот кулачок с зерном не могу забыть. А ведь нам было по девять лет, а разве нас считали детьми? Я могу много рассказать о своей жизни при той власти, но не хочу теребить свою душу. А если нельзя этого написать, пиши, что жила бабушка хорошо, но врагу такой жизни не пожелает.
А лучше всего напиши, что бабушка плохое забыла, а хорошего не помнит.
АВТОР НАТАЛЬЯ АРТАМОНОВА
