В прошлой главе мы говорили о предпосылках начала Второй Японо-китайской войны и о событии, послужившем к ней поводом - инциденте на мосту Лугоу 7-9 июля 1937. Именно он считается во многих странах Азии не только отправной точкой перехода в новую фазу противостояния Поднебесной и империи Восходящего солнца, но также и моментом начала Второй мировой войны. Бесспорно, для такого мнения есть весьма веские основания. Одновременно, впрочем, нельзя не отметить определённую двойственность, характерную для постепенно развивавшихся на протяжении середины и второй половины июля месяца боевых действий. С одной стороны обострение тянущегося с захвата Маньчжурии (а на деле имеющего куда более глубокие исторические корни) конфликта Токио и Нанкина являлось вещью ожидаемой и в какой-то степени неминуемой. К усугублению и ужесточению вялотекущих стычек на своеобразном фронтире, возникшем в приграничной зоне между признающей власть Национального правительства частью Китая и прояпонским Маньчжоу-Го, вело много факторов, причём прежде всего внутриполитического свойства. Собственно, именно их мы достаточно подробно рассмотрели ранее. В Поднебесной вновь возникший Единый фронт Гоминьдана и КПК мог сохранить свою устойчивость только в контексте противодействия внешнему врагу. Япония претерпевала серьёзный кризис своей вертикали власти, сопряженный со стремительно нарастающей политизацией вооруженных сил при одновременном ослаблении иных официальных (правительство) и неофициальных (гэнро) институтов. Засилье военных и их непрестанное давление на власть придавало объективно необходимой империи Восходящего солнца экспансии брутальные и не всегда дальновидные черты.
Как в Китае, так и в Японии среди широких масс населения во многом сформировался к августу 1937 образ врага. В Поднебесной процесс стартовал раньше, однако ожесточение японского общества также уверенно нарастало, чему сильно поспособствовало Восстание в Тунчжоу и последовавшая за ним резня.
Вместе с тем, непосредственно в середине лета 1937 ни одна из сторон не планировала осознанно начала Большой войны. НРА, в том числе даже по мнению наиболее радикально настроенных в своём антикитайском алармизме японских наблюдателей, отнюдь не собиралась устраивать освободительный поход в Маньчжурию. Императорская армия также не имела единого комплексного стратегического замысла, предусматривающего широкомасштабное вторжение в основную часть Поднебесной, сопоставимого с таковыми у вермахта, аля план «Вайсс», «Рот» или «Барбаросса». Тем более не существовало той конкретной инстанции, которая безапелляционно и полновластно утвердила бы кампанию против Китая в качестве общего определяющего указания для вооруженных сил страны и нации в целом. Ни император Хирохито, ни министр армии Сугияма не отдавали соответствующих приказов, а глава правительства Японии Фумимаро Коноэ вовсе предпринимал усилия для минимизации последствий инцидента на мосту Лугоу, хотя и действуя в довольно специфическом ключе. Японцы последовательно решали встававшие перед ними задачи оперативно-тактического свойства, рассчитывая достигнуть некоего значимого успеха, позволяющего вести в дальнейшем переговорный процесс с позиции силы, но даже эта установка являлась во многом условной. На местах большинство командиров просто пыталось здесь и сейчас достигнуть преобладания над противником, стремясь воспользоваться преимуществом в инициативе и манёвре.
После падения Пекина разбитые китайские войска стали отступать в южном и западном направлениях. Японцы начали преследование противника, намереваясь разгромить северную группировку НРА одним стремительным ударом. Однако китайские войска отходили ещё быстрее, не вступая в сражение, и японская операция выродилась в довольно хаотичную погоню вслед за отступающим врагом по расходящимся направлениям вдоль железных дорог. Несмотря на то, что постепенно состав образованной японцами Северокитайской армии был доведён до 160 000 человек, фронт растягивался столь сильно, что они всё равно могли или являть собой тоненькую цепочку с ничтожными плотностями, или концентрироваться только по основным транспортно-логистическим линиям, затрудняя оперативный манёвр. Коммуникации удлинялись, снабжение войсковых группировок становилось всё более трудным делом. Территория, удалённая от ж/д веток и крупных городов, де факто наступающими не контролировалась, и там начали образовываться первые китайские партизанские отряды. К началу сентября 1937 стало ясно – догнать и окружить 29-ю армию, или другие крупные китайские соединения без риска полностью утратить адекватное управление собственными войсками и возможность планомерно продолжать операции в Китае не выйдет. Северокитайский фронт получил стоп-приказ из Токио, однако он был проигнорирован целым рядом командиров, продолжавших всё менее слаженную погоню за противником через провинцию Шаньдун.
К ним мы ещё вернёмся.
В целом в Северном Китае для японцев всё пока было очень похоже на 1931-1932: война рельсов и переходов, минимальные потери, нечастые и оканчивающиеся победой за явным преимуществом столкновения с противником.
Но в это же самое время на юге разворачивалось другое, несравненно более ожесточённое сражение. В том числе из-за него двигавшиеся от Пекина силы генерала Тэраути осаживали, напоминали им об осторожности и осмотрительности. Речь идёт о Втором Шанхайском сражении. Именно оно по мнению автора настоящей работы стало подлинной точкой невозврата, после которой, вместо того, чтобы занять своё место в ряду прочих характерных для середины 1930-х японо-китайских инцидентов, события на мосту Лугоу окончательно стали первым камушком в колоссальной лавине. Да и в качестве момента старта для крупнейшей войны в истории человечества ожесточенная баталия за один из величайших мегаполисов Дальнего Востока выглядит вполне достойно.
Итак. Прежде всего, переходя к данному сюжету, необходимо предварительно сделать акцент на нескольких принципиально важных моментах. Во-первых, формально войну всё ещё никто не объявлял, а в силу этого как минимум часть прежних межгосударственных соглашений сохраняла свою юридическую силу, хотя и начиная постепенно проваливаться в пропасть неопределенности. Во-вторых, как уже констатировалось выше, никакого единого и формально, на уровне ВС в целом, или, тем более, всей Империи принятого плана действий против Китая не существовало в природе. Был не детальный или даже хотя бы приблизительный замысел, а скорее владевшая значительной частью умов в сухопутных силах идея о необходимости нанесения упреждающего удара по Поднебесной. Существовали планы действий конкретных войсковых соединений – от мелких и мельчайших до уровня Квантунской армии и Гарнизонной армии в Китае включительно - на случай развития конфликта и эскалации боевых действий. Но не более того. Скажем, присылка тех или иных подкреплений из метрополии считалась правительственной прерогативой, а потому в подобных планах априори не учитывалась, и этот вопрос решался, как мы помним, особо, на уровне кабинета министров. В целом существовало понимание, что бои, если они начнутся, разгорятся, прежде всего, в районе между Стеной и Пекином/Тяньцзинем, где для этого были наилучшие условия. В дальнейшем, когда инцидент на мосту Лугоу получил своё развитие, всё внимание японского армейского командования также было сконцентрировано именно там, на северном направлении.
К чему это говорится? Дело в том, что изначально Япония вообще не планировала каких-либо наступательных действий в Шанхае, причём не только на уровне неких готовых оперативных документов, но и принципиально. Частично это можно объяснить тем, что крепка была ещё память о том, насколько тяжелее были бои в городе по сравнению с продвижением в Северном Китае в прошлый раз. Частично - стремлением иметь консолидированный, более удобный для управления фронт. Ну и, наконец, но не в последнюю очередь, армейцы предполагали свалить задачу по обеспечению безопасности в Шанхае на Императорский флот. Тем более, что с 1932 года город, фактически, находился в военном отношении под контролем Японии. Если китайцы имели право сохранить там только полицию, а части НРА могли держать на расстоянии не менее 30 км от Шанхая, то японцы являлись обладателями целого ряда фабрик и складов, и многие из них были построены с учётом военных требований, капитально, с возможностью превращения в укреплённые пункты. Так, штаб-квартира японской морской пехоты находилась возле текстильной фабрики, а всего в городе было порядка восьмидесяти бункеров и других военных сооружений.
Корабли японского 3-го флота (разумеется, лёгкие) имели возможность патрулировать реки, протекающие через Шанхай, и весь мегаполис в целом находился в зоне действия их орудий. Всего этого с точки зрения сухопутных войск было более чем достаточно.
Флотское командование узнало о том, что на нём висит оборона Шанхая, в тот же момент, когда и о том, что в Китае в принципе начинаются полномасштабные военные действия – в самый последний. И немедленно выразило армейцам свой решительный протест. Однако вплоть до 10 августа 1937, несмотря на то, что министр флота Ёнаи озвучил свои требования об армейском содействии на заседании кабмина, сухопутные войска не собирались отправлять сколь-либо заметных подкреплений в Шанхай. В идеале с их точки зрения ситуация там должна была всё время войны оставаться такой же, как и раньше (что уже очевидным образом показывает всю слабость, если не сказать халатность, предварительного планирования).
Теперь взглянем на положение дел с китайской точки зрения. С 1932 Шанхай только приобрёл в своей значимости для хозяйства Республики. Он был главными воротами Китая в мир, имея в этом качестве и важную символическую значимость. Наконец, и без того не очень хорошо управляемой, если не сказать большего, НРА ещё в меньшей степени, нежели японцам, хотелось получить отдельный, второй фронт. Наконец, в Китае существовала уверенность, что противник непременно и в любой момент будет готов перебросить в район Шанхая подкрепления – то, что Япония могла им в своих планах попросту пренебречь, казалось откровенно невероятным. Одним словом, у Гоминьдана были все основания проявлять осторожность и не провоцировать неприятеля.
Таким образом, до 9 августа 1937 стороны пребывали в странном, подвешенном состоянии. 8 числа, как мы помним, пал Пекин, а в Шанхае, где японские военные уже присутствовали на «законных основаниях» в это время – тишина. Впрочем, конечно же, напряжённая, предгрозовая. Гром грянул внезапно для всех в результате весьма странной истории. 9 августа лейтенант японской морской пехоты Исао Ояма был застрелен при попытке нелегально проникнуть на территорию аэропорта Хунцяо.
Неизвестно, действовал ли Ояма на свой страх и риск, или выполнял приказ вышестоящего начальства (либо вовсе какой-нибудь тайной офицерской организации), однако в любом случае этот инцидент накалил обстановку в Шанхае. И та, и другая сторона получила массу поводов для претензий. Аэродром был гражданским, охранялся, соответственно, он полицией, а конкретно так называемыми Отрядами по поддержанию порядка. Японцы, не без оснований, немедленно заявили, что китайская сторона секретным образом проводила среди их бойцов не полицейское, а чисто военное обучение, а также что вооружение и методы действий Отрядов не соответствуют таковым у нормальной полиции. Доля правды тут, бесспорно, присутствовала. В то же время, никаких прав у покойного лейтенанта на вторжение на суверенную китайскую территорию аэродрома в любом случае не было, так что 10 августа генеральный консул Японии извинился за действия Оямы. Всё это звучит достаточно странно, если не сказать дико с учётом того, какие бои уже шли в Северном Китае. Но и та, и другая сторона пока ещё не решалась переводить начавшееся выяснение отношений из категории пусть и вооружённого, но локального конфликта, вроде тех, что уже имели место ранее, в полномасштабную, отменяющую весь комплекс предыдущих гласных и тайных соглашений войну. Во всяком случае, первой.
Как бы там ни было, несмотря на извинения и сожаления, японцы формально потребовали, чтобы китайцы убрали Отряды по поддержанию порядка и разрушили возведённые ими вокруг города укрепления – в соответствии с положениями Шанхайского договора 1932. Занятно, что даже на этой стадии прослеживается разница между армейской и МИДовской, гражданской внешнеполитической линией империи Восходящего солнца. Мало того, китайцев совершенно недвусмысленно предупреждают о том, что армию метрополия контролирует плохо. Всё тот же консул заявил: то, что застрелен японский офицер, рассматривается армией (армией, не правительством, которое извинилось!) как унижение, и малейшая провокация взорвёт ситуацию. Военные действительно засуетились: наконец принимается во внимание позиция флота, в Шанхай начинается отправка подкреплений.
С китайской точки зрения инцидент с Оямой был как будто ещё одной провокацией, ничем не отличавшейся от прочих «инцидентов» 1930-х. Однако после того, как первые новые части вооруженных сил империи Восходящего солнца начали появляться в шанхайском порту, Нанкин принимает окончательное решение. В ответ на передислокацию японских войск Чан Кайши 11 августа отдал приказ на введение соединений НРА в шанхайский регион. И это было то определяющее действие, которая с гарантией сводило на нет робкие попытки остаться в рамках логики деэскалации. Больше того, представляется, что именно в этот момент фактический правитель Поднебесной окончательно пришёл к мысли о необходимости сражаться против японской интервенции в полную силу.
История Китая 1930-х - весьма яркое подтверждение тезиса великого военного мыслителя Карла фон Клаузевица, согласно которому войну порождает не нападение, а сопротивление ему. В самом деле, если одной стороне, опираясь на силовое давление, удаётся систематически добиваться своих политических целей, тогда как другая идёт ей на уступки, для крупномасштабного вооруженного конфликта отсутствует необходимая основа. После Мукденского инцидента Императорская армия заняла обширный регион Поднебесной, но война не началась, поскольку Нанкин в силу совокупности причин не стал активно и решительно противодействовать Японии. Аналогично этого не произошло в июне 1935, когда китайцы поддались японскому давлению и заключили Соглашение Хэ - Умэдзу. Или после атак войск Мэнцзяна и отрядов коллаборационистов на отдельные районы провинции Суйюань осенью 1936. Всякий раз, сопоставляя ценность того, что требуется уступить, и риски, связанные с ведением открытой борьбы в полную силу, Чан Кайши предпочитал сдавать позиции.
Причин у подобной стратегии было три. Первая - давно и прочно принятый диктатором за основу примат внутренней политики над внешней. Сначала - укрепление режима личной власти, зачистка всех тех, кто проявляет склонность к сепаратизму, а тем боле - полновесных соперников по влиянию на военную касту (таких как Чжан Сюэалян, а прежде - генералы, с которыми диктатор сражался в ходе войны Центральных равнин), или представителей альтернативных проектов общего государственного строительства (КПК). Затем, в ранге единственного лидера, аккумулирующего в своих руках все ресурсы Поднебесной - решение задач национальной обороны. Долгое время подобная позиция позволяла главкому НРА, хотя и воспринималась многими как грязная игра, удерживаться на вершине. Но Сианьский инцидент убедительно продемонстрировал Чану Кайши, что положение дел изменилось. Теперь именно «робость» и «податливость» перед лицом агрессивной иностранной державы создавала ситуацию, которая была чревата как брожениями внутри армии, так и ростом массовой поддержки тех альтернативных политических объединений, что предлагали сосредоточиться на японской угрозе. Всё тот же примат внутренней политики, хотя инцидент на мосту Лугоу был ничуть не хуже предыдущих, требовал от диктатора на сей раз проявить большую твёрдость. Санкционировав, пусть вынужденно, воссоздание Единого фронта, главком НРА взял на себя перед лицом всей страны определённые обязательства. Отступившись от них, он, пусть у коммунистов как будто не было достаточно сил, чтобы напрямую покарать его за предательство, сделал бы возможность новых «Сианей» перманентной.
Второй причиной, побуждавшей китайского лидера раз за разом подаваться назад и прогибаться, было то, что он считал очень важным выигрыш времени. Последнее в свою очередь требовалось для двух вещей. С одной стороны Чан Кайши очень рассчитывал на то, что Японии дадут укорот конкурирующие с ней государства из числа главных выгодополучаетелей Версальской системы. Ведь это уже было! Пользуясь моментом, Токио постепенно за годы Первой мировой добился больших преимуществ в Поднебесной, как торгово-экономического, так и военно-политического плана. А затем почти со всем этим пришлось бесславно расстаться по итогам Вашингтонской конференции, где японцы оказались одни перед лицом всеобщего коллективного дипломатического натиска на грани обструкции. И читавшихся за ним угроз. Вот только практика показала, что эти надежды были ошибочными. Второго «Вашингтона» для империи Восходящего солнца в середине 1930-х ждать не следовало. Мир стремительно менялся. Сперва активность почти всех основных держав вне буквально одного-двух ключевых для них регионов оказалась скована последствиями Великой депрессии, затем гораздо важнее и опаснее японских планов стал с точки зрения архитекторов Версаля германский реваншизм. Спутал все карты и стремительный рост индустрии, включая оборонную, в Советском Союзе. Неэффективность и неповоротливость Лиги наций, а также уверенность англосаксонских держав в том, что они всё равно принудят в случае необходимости Японию обеспечить их экономические интересы без чрезмерных трат и рисков, привели к окончательному провалу ставки Китая на внешние силы. Параллельно, отчасти изначально сознавая возможность подобного исхода, Чан Кайши стремился выиграть время для укрепления ВПК и модернизации армии Поднебесной. К лету 1937 на этом пути удалось добиться несомненных успехов - и, одновременно, в бочке игравшего тут решающую роль китайско-германского сотрудничества начало прощупываться дно. Берлин делал выбор в пользу Токио. Почему? Единственно по той причине, что считал японцев сильнее. Тем важнее Китаю, наконец, продемонстрировать свои возможности и умение защищаться!
Наконец, прежде диктатор считал: поддаваясь Японии, он расстаётся или с тем, что уже не вполне ему принадлежит (как Маньчжурия, служившая вотчиной Чжана Сюэляна), или с такими активами, списание которых не повлияет на прочность режима в целом. По мере развития кризиса, вызванного инцидентом у моста Лугоу, начала вырисовываться перспектива потери Пекина. Именно этого, как казалось поначалу, могут потребовать японцы. Болезненный удар и звонкая пощёчина, но не катастрофа. И тут какие-то непонятные инсинуации начинаются уже в Шанхае. А это… В целом для Чана Кайши утрата Шанхая и прилегающей провинции Цзянсу стала бы экономическим Армагеддоном – там были все основные промышленные мощности страны, там – инвестиции, там какая-никакая наука. Там Гоминьдан пытался почти десять лет строить Новый Китай. Сдать Шанхай Национальное правительство не могло ни в каком виде. И диктатор считал, что в Токио это понимают. Соответственно, коль скоро провокация произошла, а город постепенно начинают насыщать войсками, отсюда можно сделать единственный вывод: руководство Японии вознамерилось полностью, совершенно обвалить созданную Гоминьданом и персонально Чаном Кайши вертикаль власти. Вместо уступок от Национального правительства японцы собираются заменить его как таковое своими ставленниками-марионетками. Иронично, но, хотя позднее империя Восходящего солнца в самом деле будет к этому стремиться, в конце лета 1937 таких далекоидущих планов не вынашивал в действительности ещё никто. Уж точно - в привязке к Шанхаю, где, как потом покажет практика, японцы окажутся скорее ведомыми, сильно запоздав с концентрацией необходимых сил и средств.
Между тем, сочтя, что Япония так и так сделала первый ход (но почему-то робкий и запоздалый), а боёв всё равно не избежать, Чан Кайши и его окружение отбросили прежние страхи и решили попытаться действовать на опережение. Навязать противнику свою волю – и, быть может, даже изменить ход неудачно начавшейся войны. Прежде всего же они решились её, эту войну, признать и вести со всем упорством и последовательностью. Именно 11 августа 1937 была похоронена предыдущая половинчатая политика, дана широкая дорога идеям Единого фронта. Чан Кайши твёрдо и окончательно – прежде всего для самого себя, сделал именно борьбу с японской интервенцией основным приоритетом.
Что же, исходя из этого, требовалось стране? Во-первых, сохранить экономическую основу для дальнейшего долгосрочного сопротивления. Во-вторых, углубить политическую консолидацию и с пользой реализовать в виде каких-то конкретных шагов массовую антияпонскую мобилизацию простых китайских граждан, понявших, что на сей раз всё действительно всерьёз. В-третьих, перехватить инициативу, заставить японцев отвлечься от северного направления, где их пока нечем останавливать. Все эти задачи могли быть решены в ходе масштабного и смелого наступления на Шанхай крупными силами. Руководство поручили Чжану Чжичжуну, ещё в 1932 возглавлявшему 5-ю армию, которая вела бои в городе, а после много лет (в том числе в сотрудничестве с немецкими специалистами – да-да, тогда ещё не было союза Берлина и Токио) строил рубежи обороны вокруг 30 километровой шанхайской демилитаризованной для Китая зоны.
Генерал ясно видел недостаточную оснащённость и обученность даже лучших соединений НРА по сравнению с японцами. Сильными сторонами были только довольно высокий боевой дух, многочисленность и хорошее знание местности. Как следствие, Чжичжун решил организовать немедленную концентрическую атаку максимумом доступных сил и как можно скорее, чтобы сбросить японские части в море до того, как имеющиеся смогут выстроить прочную, материально насыщенную оборону, а на помощь им прибудут новые. Иными словами, как сказали бы современные геймеры, планировался полноценный зерг-раш и заваливание мясом – не по тупости или злобности, но просто за отсутствием адекватных выигрышных альтернатив.
Но перед этим – последняя попытка договориться. Впрочем, уже довольно вялая, скорее формальная проверка категорической несовместимости позиций и интересов. Началось с того, что 12 августа на собрании представителей управляющих структур сеттльментов великих держав в Шанхае Япония потребовала надавить на Китай с целью отвода китайских войск от города, однако мэр Юй Хунчунь заявил, что Япония уже нарушила мирное соглашение, когда начала в июле боевые действия на севере страны. Фактически это означало, что теперь официальная позиция Китая – состояние войны перешло на всю территорию Поднебесной и весь комплекс японо-китайских отношений. Первые солдаты НРА при горячем одобрении и под приветственные крики населения начали входить в Шанхай. Европейцы и американцы пока безмолвствовали, лишь усилив оборону собственных кварталов.
В этот же день, наконец, китайские и японские представители встретились в Нанкине. Японцы опять потребовали, чтобы Китай отвёл от Шанхая Отряды по поддержанию порядка и вывел из пригородов все регулярные войска. Китайцы настаивали, что японские требования об одностороннем китайском отступлении являются неприемлемыми, так как обе страны уже воюют в северном Китае. В итоге мэр Юй заявил, что китайские власти могут гарантировать: войска НРА не будут стрелять, если им не придётся стрелять в ответ. Япония со своей стороны возложила всю ответственность за дальнейшие события на Китай, так как именно он разместил свои подразделения вокруг Шанхая. Переговоры завершились ничем.
Уже 13 августа 1937 начались первые перестрелки. Около 15:00 японские войска прошли по мосту Бацзыцяо в районе Чжабэй и атаковали ряд целей в городе, на что китайская 88-я дивизия ответила миномётным огнём. Спорадические перестрелки продолжались, пока около 16:00 японское командование не приказало кораблям 3-го флота, находящимся в реках Янцзы и Хуанпу, открыть огонь по китайским позициям в Шанхае. Вечером Чан Кайши отдал Чжан Чжичжуну распоряжение начать наступление на следующее утро. Сосредоточенные возле Шанхая части НРА пришли в движение. Утром 14 августа китайские ВВС бомбили японские цели, а в 15:00 китайские сухопутные войска атаковали неприятельские позиции.
В тот же день китайское правительство опубликовало «Прокламацию о самооборонительной войне сопротивления». В нём, хотя ответственность и возлагалась на Японию, и она объявлялась стороной-агрессором, китайское правительством формально фиксировало состояние войны между странами. То есть юридически это Китай объявил войну Империи Восходящего солнца. Вот такие кульбиты…
Если 11 августа было фактическим Рубиконом, то 14 число стало таковым в юридическом смысле. Причём не только на международной арене - внутри Поднебесной в течение недели, начиная от этой даты, стартовала фактическая реализация целого ряда обязательств, данных Чаном Кайши в контексте политики Единого фронта. В частности, что уже упоминалось ранее в настоящей работе, 22 августа 1937 войска КПК официально включаются в состав НРА как 8-я армия. Сутками ранее коммунисты выполнили один из важнейших элементов своей части сделки - при их активном посредничестве был подписан Советско-китайский договор о ненападении. На уровне символической дипломатии он сразу продемонстрировал всему миру, что Поднебесная не останется в изоляции в условиях широкомасштабного конфликта с Японией. Де-факто стал отправной точкой целого комплекса открытых и тайных соглашений о помощи. В частности СССР выделил Китаю кредит в объёме 50 миллионов долларов США на закупки в Советском Союзе оружия. Де-юре это произошло 1 марта 1938, но на деле поставки вооружений начались куда раньше, в том числе первые партии - уже в августе 1937. О том исключительно большом значении, которое имела для сохранения боеспособности НРА эта поддержка, ещё будет говориться далее.
Пока же возвратимся в схватке за Шанхай. Китайцы старались как можно быстрее развивать наступление и, не считаясь ни с чем, рвались к порту, где могли организованно высаживаться подкрепления противника. По плану генерала Чжичжуна 88-я дивизия должна была атаковать японский штаб в Чжабэе, а 87-я дивизия — ударить по укреплённой текстильной фабрике Гунда.
Чжан полагал, что достигнуть намеченных целей необходимо за неделю – далее мощь японского сопротивления будет лавинообразно нарастать. В самом деле, налицо была классическая гонка за временем. Та и другая сторона могла рассчитывать на успех прежде всего в силу ускорения своих действий и замедления действий противника. Японцы должны были максимально интенсифицировать свои морские перевозки (причём по существу не имевший флота Китай никак не мог им в этом препятствовать), сковывая любыми средствами части НРА в городе. Чжан Чжичжун, соответственно — успеть решающим образом надломить оборону до прибытия к врагу подкреплений.
Проблемы у китайцев возникли почти сразу: оказалось, что японские укреплённые пункты сделаны из толстого бетона, который не пробивался огнём из 150-мм гаубиц — единственного тяжёлого оружия, которое было в распоряжении частей НРА. И никакой отвагой и численностью бетон было не раскрошить. Всё, что могли сделать китайские войска — это подбираться к японским укреплением под прикрытием пулемётного огня, и забрасывать их гарнизоны гранатами. Чаще – просто пытаться блокировать и обходить их. Китайское наступление сильно замедлилось, был утерян элемент внезапности.
После двухдневных попыток что-то сделать с японскими импровизированными ДОТами и капитальными сооружениями, 16 августа китайский командующий приказал своим людям окончательно перейти на тактику обхода и просачивания, брать под контроль улицы вокруг вражеских позиций. Каждый раз после успешной зачистки улицы китайцы сооружали укрепления из мешков с песком, постепенно окружая каждый из японских опорных пунктов.
Поначалу эта тактика была успешной, и части НРА в течение дня смогли ликвидировать целый ряд японских постов непрерывными ударами с тыла и флангов, а также полным прерыванием сообщения и снабжения (всё же, настоящими укреплениями – автономными и глубокими, японские оборонительные точки не были). Пехотные контратаки японцев вязли в китайской людской массе. Помогало своим и местное население. Выход для обороняющихся нашёлся в формировании мобильных групп бронетехники, которые японцы пустили по наиболее широким улицам с единственной задачей – непрерывно деблокировать тех, кого НРА норовила оставить у себя в тылу. Средств борьбы с танками у китайцев не имелось практически вовсе. Иначе – гореть бы японским машинам во множестве на шанхайских дорогах. Но ни пушек, ни даже противотанковых ружей не имелось. Проходя на скорости через массы врагов, как нож сквозь масло, японские танки сделали своё дело – армии империи удалось удержать не менее половины Шанхая на 18 августа 1937, когда китайское наступление было прекращено.
В невиданном прежде в Азии масштабе велась война в воздухе. Почти все наличные силы ВВС НРА поддерживали атаку на город. 14 августа китайская авиация нанесла удар по стоявшему в реке Хуанпу японскому крейсеру «Идзумо». Старинный второлинейный корабль, участвовавший ещё в войне 1904-1905 годов, уцелел, но часть бомб при этом упала в Шанхайский международный сеттльмент, что привело к многочисленным жертвам среди мирных жителей.
Японские ВВС нанесли ответный удар, и 4-я эскадрилья ВВС Китая под командованием капитана Гао Чжихана на советских самолетах И-15, И-16, И-153 сбила 6 японских самолётов, не потеряв при этом ни одного. В 1940 году в честь этого события правительство Китайской республики объявит 14 августа «Днём ВВС». С 15 по 18 августа шли интенсивные воздушные бои. Как помнит читатель, Китай не имел собственной авиапромышленности, его авиация состояла из тех самолётов, которые удавалось приобретать в других странах. Соответственно им постоянно не хватало запчастей и снаряжения. Между тем активная боевая работа с большим числом вылетов стремительно вела к износу и поломкам машин - и здесь время тоже сыграло против Республики. Поле 18 числа интенсивность действий китайцев в воздухе будет непрерывно затухать, увеличиваясь у их противника. В целом за время Шанхайского сражения ВВС НРА заявили о 85 сбитых японских самолётах и 51 потопленном корабле – явно завышенные цифры, а сами при этом потеряли 91 самолёт, что составило половину всего боеспособного авиапарка.
В Японии же шли лихорадочные приготовления к посылке войск в Шанхай. В Токио хорошо понимали – положение крайне нестабильное, во многом то, что позиции удалось удержать, это просто следствие удачи. Китайцы подтягивают к городу новые силы и могут попытаться ударить снова. 15 августа японцы сформировали из 3-й и 11-й дивизий Шанхайскую экспедиционную армию, командиром которой стал генерал Иванэ Мацуи. Когда 19 августа эти силы уже грузились на корабли, военные одержали важную политическую победу – они вынудили премьер-министра Коноэ едва ли не на причале публично заявить, что японо-китайский конфликт может быть разрешён лишь на поле битвы, независимо от попыток третьих стран организовать переговоры, и что от изначального плана локализации кризиса империя теперь отказалась в пользу тотальной войны, конечной целью которой является принуждение правительства Поднебесной к экономическому и политическому сотрудничеству с Японией. С 23 августа авиация Императорской армии приступила к бомбардировкам Нанкина и других городов центрального Китая, в этот же день Шанхайская экспедиционная армия прибыла на фронт.
Чан Кайши тем временем, недовольный решением Чжичжуна об остановке, фактически отстранил его от командования, заменив своими эмиссарами, а частично взял дела под личный и прямой контроль. Помимо патриотических призывов солдат стали гнать вперёд жестокими наказаниями и репрессиями. Из Нанкина начали прибывать первые крупные подкрепления – 36-я дивизия. В ней, едва не единственной в армии Китая, имелись на вооружении танки. Решено было отправить её в атаку на доки Хуэйшань на северной стороне реки Хуанпу. Параллельно 87-я дивизия, уже сражавшаяся в Шанхае, прорвала японскую оборону в Яншупу и также стала наступать на доки Хуэйшань вместе с новоприбывшими товарищами.
22 августа бронетехника 36-й дивизии дошла до доков. Казалось ещё чуть-чуть – и японцам будет некуда высаживаться! Но… долго удерживать захваченные позиции танкисты не смогли. Произошла классическая история, которая позже будет головной болью и для куда более организованных армий, чем НРА: китайская пехота не была обучена совместным действиям с танками, отстала от них, а без пехотной поддержки бронетехника становилась уязвимой для японского противотанкового оружия и обычной артиллерии, бившей прямой наводкой. В центре города всё ещё было немало пулемётных точек, отсекавших пехотинцев и заставлявших их залегать. Те немногие части, что смогли пройти с танками сквозь доки, были пойманы японцами в ловушку и уничтожены с помощью пулемётов и даже огнемётов. При этом, хотя китайцам и удалось оттеснить противника к реке Хуанпу, потери были очень высокими: к примеру, только ночью 22 августа 36-я дивизия потеряла более 90 офицеров и порядка 1000 рядовых.
Всё же доки как возможное место организованной разгрузки десанта оказались выведенными из строя. В ночь с 22 на 23 августа под прикрытием корабельной артиллерии японские 3-я, 8-я и 11-я дивизии произвели высадку с моря в посёлках Чуаньшакоу, Шицзылинь и Баошань, находящихся на северо-восточном побережье примерно в 50 км от собственно Шанхая с целью стремительным и могучим рывком выйти завязшим в городе китайцам во фланг и тыл и уничтожить их.
Многие из китайских подразделений, сражавшихся в городских кварталах, пришлось экстренно перебазировать к побережью для отражения десанта. В целом, однако, Чан Кайши ожидал подобного развития событий. Он даже смог выделить целую армию – 18-ю, пусть и хуже оснащённую, но свежую, для парирования угрозы. Японцы сильно превосходили китайцев в огневой мощи, и начинали высадку с авиационных и артиллерийских ударов по китайским укреплениям на побережье, однако по окончании бомбардировки китайские войска вновь занимали свои позиции и встречали десант огнём.
Бои между подразделениями Шанхайской экспедиционной армии и китайскими силами, оборонявшими побережье, продолжались в городах и деревнях побережья в течение двух недель. Так как у китайских войск имелось лишь лёгкое стрелковое вооружение, авиаподдержка была недостаточной, а китайского флота практически не существовало, то они понесли тяжёлые потери, от некоторых полков осталось лишь по несколько человек. Песчаные почвы не позволяли соорудить сильных укреплений, а те, что удавалось возвести, не обеспечивали хорошей защиты. Многие траншеи были размыты дождями, а японские бомбардировки не позволяли их восстанавливать. Впрочем, в отношении полевых укреплений то же можно было сказать и о японцах, которые были к тому же испытывали сильный недостаток пространства.
В итоге вышла жесточайшая бойня. Опорные деревеньки у пляжей регулярно переходили из рук в руки: очень часто японцам удавалось занять днём какой-нибудь населённый пункт при мощной поддержке с моря лишь за тем, чтобы потом потерять его из-за ночной китайской контратаки. Крайне жестокие бои развернулись за прибрежный городок Баошань (ныне – в черте Шанхая), владение которым той или иной стороной определяло, останутся ли разобщёнными позиции японского десанта и сил, закрепившихся в доках и городской застройке, или же они сумеют объединиться.
От НРА оборонялись части 98-й дивизии – вернее будет сказать её остатки: в дальнейшем они будут сведены даже не в полк – в батальон. 5 сентября японцы окружили город, но командующий гарнизоном Яо Цзыцин приказал своим людям стоять до последнего. Японская морская артиллерия практически стёрла строения Баошаня с лица земли, сам Яо погиб в одной из рукопашных схваток в ходе боёв на улицах. 6 сентября 1937 китайский шверпункт пал. Погиб весь защищавший его сводный батальон за исключением одного человека…
11 сентября, после падения Баошаня, китайская армия заняла оборону у городка Лодянь, самого по себе совершенно ничтожного, но стоящего на важной дорожной развязке - через него проходили дороги, связывавшие между собой Баошань, центр Шанхая, Цзядин, Сунцзян и ряд других населённых пунктов. В результате фронт вытянулся от городской части Шанхая вдоль реки Хуанпу к северо-восточному побережью. Китайское наступление в городских кварталах окончательно остановилось, и ситуация стала патовой: обе стороны несли тяжёлые потери, но изменения в начертании линии фронта при этом происходили минимальные. Непосредственно в Шанхае непрерывные позиционные городские бои были столь же кровопролитными, сколь и вне его.
Та и другая сторона с сентября 1937 стала усиленно подтягивать в регион новые силы, сознавая – это главная битва года. В пиковые моменты суммарно участниками сражения будет задействовано немногим менее миллиона солдат! Порядка 600 000 – у НРА, половина от этого числа – у Императорской армии. Для обороны Лодяня китайцы сконцентрировали порядка 300 000 солдат, в то время как японцы, для которых его взятие означало возможность выйти во фланг неприятелю в городских кварталах, подвели свыше 100 000 человек, поддержанных танками, корабельной артиллерией и авиацией. При этом ширина фронта была более чем скромной – плотности выходили едва не как на Западном фронте в Первую мировую. Интенсивность последовавших боёв привела к тому, что даже ко всему привычные после эры милитаристов китайцы назвали их «кровавой мясорубкой».
Японцы обычно начинали наступление днём с авиационной бомбардировки, после чего запускали аэростаты, с которых искали оставшиеся непоражёнными китайские цели для их последующей обработки артиллерией. Затем, под прикрытием дымовых завес и при поддержке танков, в атаку устремлялась японская пехота. Пехотному наступлению помогали самолёты, осуществлявшие штурмовку китайских укреплений.
Активное применение частями Шанхайской экспедиционной армии дыма породило упорно продолжавшие ходить как у солдат, так и среди генералитета НРА, слухи о том, что противник использует боевые отравляющие вещества, так что практически всё сражение китайцы проходили в противогазах — те, у кого они были, конечно. Больше того, сложилась достаточно парадоксальная ситуация: поскольку из-за общего дефицита средствами защиты против химии снабжали не всех, а только ударные соединения, довольно скоро маски стали восприниматься китайским рядовым составом как отличительный знак элитарности, так что в них ходили вообще вне зависимости от реалий боевой обстановки.
Впрочем, помимо таких вот очевидных глупостей, войска НРА в ходе битвы довольно успешно приобретали и осмысляли боевой опыт. Китайцы оперативно осваивали тактику, характерную для всё той же ПМВ – они оставляли на передовой линии небольшое количество войск, отводя основные контингенты в тыл, и возвращая их на позиции после прекращения обстрела, когда японская пехота выходила в атаку. В целом тактическую основу обороны составляли массовые контрудары крупными резервами.
Вследствие этого потери в войсках Чэнь Чэна, сражавшихся за Лодянь, составляли до 50%. Но не следует думать, что адом схватка казалась только со стороны Поднебесной. Японцы, как и их враг не имевшие реального опыта борьбы на «фронте без перемен», не знавшие о штурмовых группах и тоже любившие удары плотными пехотными массами, они также теряли очень много людей, что лишь частично компенсировалось мощью средств поражения. Лодянь был оставлен только в самом конце сентября, когда армия империи была уже слишком измотана, чтобы решающим образом этим воспользоваться. Удалось только взять городок Люхан, находившийся к югу от Лодяня, и выйти к реке Юньцзаобинь. В случае её форсирования снабжение китайцев в Шанхае чрезвычайно осложнилось бы, что, по всей видимости, вынудило бы их к отходу из городской черты – вот только как раз этого-то японцы сделать уже и не могли.
Требовалось срочно что-то решать, и из чудовищной позиционной ничьей было решено выбираться радикальными методами. 1 октября 1937, по совету (реально - завуалированному требованию) военных, премьер-министр Коноэ решил объединить северокитайский и центральнокитайский театры военных действий в рамках единого, решающего октябрьского наступления. Направление ударов сосредоточенных под Шанхаем сил должно было внезапно измениться с юго-западного на северное, а силы Северокитайской армии должны были несколько сместить и ускорить своё продвижение. Дорогое и рискованное, это генеральное наступление давало шанс на окончательный и полный успех – и триумфальное завершение войны.
Организация подобного удара сразу по необходимости должна была натолкнуться на значительные трудности. Войска в центральном Китае были сильно стеснены и скованны. Хотя в целом к 1 октября 1937 инициатива во Втором Шанхайском сражении уже скорее перешла к империи Восходящего солнца, тем не менее, любой неосторожный шаг мог изменить это положение на противоположное. Позиционное сражение по существу – фронт-цугцванг, где наступающий всегда несёт большие потери и больше рискует, нежели защищающийся, а китайцам с японцами благополучно удалось создать себе свой локальный филиал ада аля Фландрия Первой мировой. В целом китайцам было, в крайнем случае, куда отступать, в то время как позади японских дивизий находилось море. Да, на нём безоговорочно господствовал Императорский флот – но как много у него может оказаться времени на эвакуацию достигшей уже очень внушительных размеров группировки, если дела пойдут неважно? В общем, хотя от Шанхая до Нанкина было куда ближе, чем с территории Северного Китая, именно Северокитайская армия по необходимости должна была играть роль молота в предстоящем наступлении, а Шанхайская экспедиционная армия – только лишь наковальни.
Хорошо, пусть так. Но и в этом варианте имелись свои нюансы и сложности. Как мы помним, в августе-начале сентября Северокитайская армия наступала почти свободно, борясь скорее с пространством и логистикой, нежели с врагом, а также со всё возрастающим шапкозакидательством со стороны собственных командиров уровня полк-дивизия, которые вообще перестали считать китайцев за угрозу. Это в свою очередь привело к весьма опасному «ресурсному» подходу к проведению военных операций. Так, значительная часть Северокитайской армии продвигалась в течение августа не столько в общем для неё южном направлении, сколько в западном, постепенно утрачивая локтевую связь с товарищами. А направлена на неподконтрольную японским марионеткам часть провинции Чахар и далее в Шаньси она была главным образом по той причине, что в них имелись достаточно существенные запасы ценного сырья (например угля в районе города Датун). Кроме того, в этом районе существовали неплохие предпосылки для их последующего отделения от центрального правительства Китая (каким бы оно ни оказалось по итогам войны) в виде монгольского населения и сохранивших известную власть местных варлордов.
В наступлении на его первой стадии старались задействовать сравнительно небольшую долю сил ударного формирования генерала Тэруати, а именно 5-ю дивизию Сейсиро Итагаки, подкрепляя её различными собранными с бору по сосенке временными и резервными соединениями. Так из состава Квантунской армии был выделен Чахарский экспедиционный корпус в составе четырёх смешанных бригад - 1-й, 2-й, 11-й и 15-й. Привлекались и иные отдельные и специальные части Императорской армии. В дело пустили различных коллаборационистов. Практически полностью оказалась задействована армия Мэнцзяна - восемь кавалерийских дивизий, впрочем также скорее соответствующих бригадам. Тем не менее, по мере развития операции, когда следующей после Датуна целью стал Тайюань с его крупным арсеналом, в неё втягивался всё более крупный наряд сил и средств. К ноябрю «западное смещение» затронуло 20-ю и 109-ю дивизии Северокитайского фронта. Суммарно у Японии с сателлитами на второстепенном направлении отчасти неожиданно для неё самой было скованно примерно 140 000 человек.
Таким образом, наиболее боеспособные части японцев в Северном Китае взяли курс, который всё более удалял их от моря, разобщал не только с центральнокитайским стратегическим направлением, но даже с той частью собственных сил, которая вышла к берегам реки Хуанхэ. Проблемы управляемости и снабжения начали нарастать лавинообразно – в такой степени, что китайцы всё же стали понемногу ими пользоваться. Традиционно они давили численностью. В ходе так называемой битвы за Тайюань с их стороны, а там одновременно действовали части НРА, коммунистов, объединённых в 8-ю армию, но сохранявших самостоятельность, а также ряда варлордов, также формально включенных в общую армейскую иерархию, но де факто державшихся наособицу, в сражении участвовало до 580 000 человек. Т.е примерно в 3,5 раза больше, чем у противника. Правда сама битва очень сильно отличалась от того же Шанхая. Фронт был протяжённым и подвижным. Императорская армия в этих условиях весьма эффективно реализовывала своё превосходство в воздухе - действующие над открытыми пространствами при минимальном противодействии ВВС и ПВО противника самолёты наносили исключительно болезненные удары по подразделениям НРА на марше и линиям снабжения китайцев. В свою очередь основной тактикой последних было наводнять любые возникающие бреши между продвигающимися колоннами врага, непрестанно беспокоить полупартизанскими атаками коммуникации, чередовать жесткую оборону со стремительными отходами – благо почти полное отсутствие тяжелого вооружения это позволяло.
Иногда, особенно ввиду расслабленности японцев после первых побед, такая тактика приносила успех. Общее командование китайской обороной на северо-западе страны осуществлял в соответствии с приказом Чана Кайши Янь Сишань. Главком НРА надеялся, что старый и всё ещё не лишившийся полностью прежнего влияния варлорд сумеет, пользуясь своим авторитетом, мобилизовать непосредственно на месте дополнительные силы. Отчасти это ему удалось, но качество управления ими оставляло желать много лучшего. После утраты Датуна Ян Сишань принял решение отойти за пролегающий южнее города фрагмент Великой Стены - в первую очередь для реорганизации и налаживания взаимодействия. Однако часть китайских войск, пользуясь возникшим разрывом между главными силами сторон, организовала засады на пути движения японцев. Прежде всего речь идёт о коммунистах. Части 8-й армии НРА уже в первых схватках с врагом показали себя самыми мотивированными и опытными защитниками Поднебесной в этой части страны. Присутствовал, конечно, и политический аспект. Руководство КПК, де-факто по-прежнему игравшее главную роль в определении стратегии вчерашних красноармейцев, стремилось продемонстрировать Китаю, что именно красные смелее и эффективнее всех прочих противостоят интервенции.
Руководствуясь этим, без санкции Янь Сишаня, части 115-й дивизии под командованием впоследствии ставшего одним из важнейших лидеров КНР раннего периода её истории Линя Бяо предприняли рискованную операцию, скрытно заняв позиции в дефиле ущелья Пинсингуань.
Пропустив вперёд первые японские отряды, коммунисты внезапно напали на совершенно беспечно следующих за ними тыловиков.
В итоге Пинсингуаньское сражение 24-25 сентября 1937 стало первой бесспорной и довольно значительной победой китайского оружия в войне. Примерно 6000 человек из 115-й дивизии 8-й армии НРА сумели в значительной степени разгромить 5-ю дивизию Императорской армии, уничтожив и взяв в плен до 3000 человек. Возможно, цифра несколько завышена – косвенно об этом говорит тот факт, что 5-я дивизия не утратила боеспособности и уверенно продолжала своё движение вперёд и далее. Вообще процентов так на 90 гол в свои ворота привезли сами японцы, которые из-за страшного головокружения от успехов позабыли об элементарных мерах предосторожности. Тем не менее, Пинсингуаньское сражение всё равно стало едва ли не самым тяжёлым и позорным одномоментным поражением Японии с момента начала операций в Поднебесной. А ещё - очень важным элементом в пропаганде КПК, дополнительно упрочившим благодаря нему свои позиции.
Итак, когда в начале октября японским командованием было спланировано концентрическое наступление на Нанкин, оказалось, что войска, которые, вроде бы как, одерживали победу за победой (в целом, невзирая на Пинсигнуаньский эпизод, Тайюаньское сражение развивалось для Императорской армии успешно), проблематично и опасно отводить с фронта и куда-либо перебрасывать из Чахара-Шанси. Вся первая половина октября прошла в тщетных попытках смонтировать в рамках Северокитайской армии достаточно мощный ударный кулак. В конечном счёте стало ясно: та ударная группировка, которую она сумеет собрать в приемлемые сроки, сможет наступать на почти пустое пространство на том берегу Хуанхэ и далее, но её атака будет носить только вспомогательный характер. Если у китайцев найдётся хоть сколько-то свободных сил, чтобы организовать нечто по типу того же сопротивления в Шанси, то не только не выйдет добраться до Нанкина, но вообще всё положение наносящих удар частей станет весьма и весьма непрочным.
Снова необходимо было что-то придумывать – и срочно. Стремительно увеличивался риск вовсе не провести в жизнь задуманного плана до начала 1938 года, а за это время китайцы вполне могут уже сами, перехватив инициативу, навязать Японии нечто совершенно иное. Война становилась всё более затратной, народу легло в землю больше, чем за все предшествующие войны империи, начиная с Японо-китайской 1894-1895, вместе взятые. И, что хуже всего, китайцы сохраняли монолитность и не собирались идти на какие-либо переговоры. С учётом того, что Республика Китай официально считала оккупированной территорией даже Маньчжу-Го, для Токио это была весьма тревожная бескомпромиссность. Под Шанхаем с 11 сентября по 20 октября японцы смогли продвинуться лишь на 5 км, причём в некоторые дни позиции переходили из рук в руки по 5 раз. Если занятие Пекина оказалось почти что военной прогулкой, то теперь всё было совершено по-другому.
В конечном счёте новая инкарнация плана с ударом по Нанкину вынужденно свелась к неизысканному, если не сказать примитивному, таранному удару по кратчайшей линии. Под Шанхай – в самое пекло, должна была быть высажена новая армия – 10-я. Её сформировали не просто экстренно, а буквально налету. Генерал Хэйсукэ Янагава вступил в командование свежесозданным соединением 20 октября, а уже 5 ноября она должна была десантироваться и принять бой. В состав 10-й вошли три дивизии: 6-я, 18-я и 114-я. Эти силы самим фактом нового десанта должны были сначала раскачать, а затем проломить китайскую оборону в районе крупнейшего города Поднебесной — и после без паузы развернуть преследование, чтобы сходу взять китайскую столицу. Нетривиальная задача. А, что ещё хуже, всё это было вполне читаемо даже и для не блещущего систематическим военным образованием командования НРА.
Помимо общего анализа, как кажется, сыграла свою роль и разведка. Судя по всему, Чан Кайши каким-то образом заблаговременно узнал о предстоящих японских атаках. Во всяком случае, на это очень похоже. Ночью 26 октября китайские войска начали отходить из городского центра Шанхая. Как правило это связывается с потерей одного из пригородов – Дачана, который окончательно перешёл в руки Шанхайской экспедиционной армии за сутки до того. Но, во-первых, это мы теперь знаем, что НРА утратила стратегически важный пункт окончательно – китайцам ничто не мешало организовать очередную контратаку, благо именно так они действовали уже не раз. Во-вторых, что важнее, автор этих строк долго и упорно искал хоть какую-нибудь карту Второго Шанхайского сражения. Почти чудом отыскал нечто маленькое на китайском языке (и, к сожалению, ещё и нескачиваемое), но из неё, хоть убейте, я так и не смог понять, каким образом потеря Дачана должна была подорвать обороноспособность НРА в Шанхае в целом. Единственный вариант – Дачан мог стать важным пунктом в случае параллельного развертывания атаки на Шанхай с нового, южного направления – тогда действительно там могли бы замкнуться гипотетические клещи. Только вот ничто в рамках самой позиции на такую возможность не указывает – лишь некие полученные по иным каналам сведения о подготовке 10-й армии к отплытию.
Так или иначе, решение Чана Кайши об отходе (а его принял именно он) было большой, едва ли не стратегической в итоге по своему значению ошибкой. Позиционный фронт есть позиционный фронт. Китайцы несколько месяцев закапывались в землю, сами городские здания и сооружения были весьма удобны для обороны. Главное, всё это вместе позволяло как-то нивелировать общее превосходство японцев в огневой мощи. Теперь солдаты НРА отходили едва не в чистое поле. Сам акт добровольного оставления Шанхая, судя по ряду косвенных свидетельств, очень сильно сказался на моральном духе бойцов. Если до конца октября он не уступал японскому, то с началом ноября китайцы стали гораздо чаще отступать, в том числе и без приказа. Сам отход был проведён непоследовательно. По политическим причинам Чан не мог сразу и полностью бросить Шанхай, поскольку конференция стран-подписантов Договора девяти держав как раз обсуждала в Брюсселе возможность вмешательства западных стран в японо-китайский конфликт. В итоге одному батальону 88-й дивизии было приказано оборонять склад Сыхан на северном берегу Сучжоухэ – самый край города.
Оборона складов Шихан (Сыхан) занимает в китайской исторической памяти примерно то же место, какое в отечественной отведено защите Брестской крепости. Решение о демонстративном удержании позиции в городской черте Шанхая после отданного 26 октября приказа об общем отходе носило демонстративно-политический характер. Оно было обусловлено главным образом международной коньюнктурой: 5 октября президент США Рузвельт выступил с речью, в которой призвал США оказать помощь нациям, сражающимся против агрессии. Эта речь воодушевила Китай. Так как США не были членом Лиги Наций, то представитель Великобритании предложил прекратить рассмотрение дела в Лиге и созвать конференцию подписантов Договора девяти держав, в которой США приняли бы участие на законных основаниях. Надежда на вмешательство США заставила Чан Кайши приказать войскам продолжать сопротивление, чтобы показать Западу, что Китай в состоянии сражаться. По существу бойцы 1-го батальона 524-го полка 88-й дивизии должны были пожертвовать собой ради того, чтобы продемонстрировать миру стойкость и волю Поднебесной. Вопрос о том, насколько личный состав сознавал подоплёку своей миссии, остаётся открытым. Чтобы ввести в заблуждение японскую разведку, в официальных сообщениях 1-й батальон называли 524-м полком. На самом деле остальные части полка отступили вместе с 88-й дивизией, и продолжали участвовать в боях вплоть до 1939 года. Склады Шихан против многократно превосходящих неприятельских сил обороняло 423 человека (при 800 бойцах списочного состава). Батальон использовал вооружение, типичное для передовых частей 88-й дивизии, и относительно прочих подразделений китайской армии был довольно неплохо вооружён. Фотографии и записи свидетельствуют, что каждый из солдат имел винтовку (Mauser 98, Mauser 98k или Тип 24), 300 патронов 7,92×57 мм, два ящика гранат Stielhandgranate, немецкую стальную каску, противогаз и мешок с продуктами. В батальоне было 27 ручных пулемётов — в основном чехословацких ZB vz. 26, то есть, примерно, по одному на отделение. Единственным тяжёлым вооружением батальона были четыре пулемёта Максима с водяным охлаждением ствола — формально имевшаяся в батальоне миномётная батарея не упоминается ни одним из участников сражения. Бои за склады Шихан продолжались с 26 октября по 1 ноября 1937 года, когда посчитавший свои политические цели достигнутыми Чан Кайши дал разрешение уцелевшим бойцам батальона отступить на территорию Межданродного сеттельмента Шанхая после предварительно достигнутой договорённости с властями британского района. Также своё разрешение дал и японский главнокомандующий Иванэ Мацуи, позднее, впрочем, его отозвавший. К этому моменту в многократных штурмах части Императорской армии потеряли более 200 человек убитыми. Потери защитников складов составили 10 погибших и 37 раненых. По итогам боёв за склады Шихан оборонявшие их солдаты и офицеры стали национальными героями Китая, однако все выжившие были интернированы, а затем де-факто и пленены в Международном сеттельменте, так что поначалу широкие слои НРА ничего не знали о подвиге товарищей и их судьбе. В основном слава подполковника Се Цзиньюаня и его людей разошлась по стране уже в 1938 году.
Первоначальный план Чан Кайши заключался в том, чтобы сражаться южнее реки Сучжоухэ и нанести японцам как можно большие потери, продолжая позиционную войну с опорой на водный рубеж. Находившиеся на месте китайские командиры смотрели на перспективы сражения в новых условиях с большим пессимизмом. Кроме самой реки, местность была открытой, любой контрудар пехотными массами неизбежно обратился бы в кровавую баню. Генералы Ли Цзунжэнь, Бай Чунси, Чжан Факуй и прочие настаивали на том, что китайские войска должны отойти теперь сразу на оборонительные линии Уфу и Сичэн для защиты Нанкина. 28 октября Чан Кайши лично прибыл на линию фронта, чтобы поднять боевой дух солдат, однако положение было безнадёжным. 30 октября японцы форсировали Сучжоухэ, и китайские войска оказались под угрозой окружения. И вот уже в этих, совершенно иных условиях, которые китайцы в существенной мере создали себе сами, 5 ноября в расположенном к югу от Шанхая городке Цзиньшаньвэй на северном берегу бухты Ханчжоувань практически беспрепятственно высадилась 10-я армия. 7 ноября Шанхайская экспедиционная армия и 10-я армия были объединены в Центрально-Китайский фронт под командованием генерала Иванэ Мацуи.
Мощным ударом 10-я армия почти мгновенно преодолела 40 километров, отделявших зону высадки от реки Сучжоухэ и сыграла решающую роль в её форсировании. Китайцы повсеместно начали отходить. Причём отход этот был слабоорганизованным, по приказаниям местных командиров, а не общему плану. Чан Кайши до последнего лелеял надежду, что подписанты Договора девяти держав всё-таки введут санкции против Японии. Лишь 8 ноября китайское командование издало приказ об отходе шанхайского фронта. Китайским войскам было приказано отступать к находящимся западнее городкам, а от них — к оборонительным линиям для прикрытия Нанкина. Вторая битва за Шанхай была проиграна.
Да, основную часть сил НРА, сражавшихся в районе города, удалось сохранить, но в целом приказ Чана на отход следует признать более чем спорным. Хотя продолжение борьбы в прежней конфигурации после 25 октября и несло в себе известные риски, потенциально оно сулило куда больше возможностей. 10-й армии империи пришлось бы пройти через преисподнюю, чтобы окружить китайцев – и далеко не факт, что у неё бы это вышло…
В реальности же 13 ноября 1937 остатки китайских войск начали отход на оборонительную линию Уфу. В творившемся хаосе войска отступали в беспорядке, а достигнув линии Уфу, зачастую обнаруживали, что гражданский персонал, который должен был встретить их и передать им укрепления, бежал, унеся с собой ключи от всех дверей, в результате чего войска не могли воспользоваться готовыми защитными сооружениями. Уже 19 числа линия Уфу была легко сходу прорвана японцами, и китайские войска отступили к линии Сичэн, которую в свою очередь им пришлось оставить 26 ноября. «Китайская линия Гинденбурга», на строительство которой ещё до войны были потрачены миллионы, пала за две недели. Уже 16 ноября, понимая к чему идёт дело, Чан Кайши принял решение о переносе столицы. Однако публичное заявление было сделано только 20 ноября – до этого были опасения, что узнавшие о таком повороте войска просто станут массами сдаваться в плен. Добровольцев, готовых оборонять город, среди старших офицеров нашлось мало, так как все они понимали бесцельность в сложившихся условиях усилий по его защите. Несмотря на осознание того, что силы, которые будут удерживать Нанкин, окажутся уничтожены в тщетной обороне столицы, Чан Кайши решил не сдавать город без боя. Он хорошо понимал, что в случае отказа от обороны, да вдобавок после им же инициированного отхода от Шанхая его политической репутации несгибаемого лидера будет нанесён очень серьёзный ущерб. Нанкин имел огромную символическую значимость, являлся не только столицей страны, но и местом, в котором располагался мавзолей Сунь Ятсена — основателя Гоминьдана.
Тем временем наступление японских войск продолжалось. К началу декабря японские они достигли окраин Нанкина. 1 декабря Центральнокитайский фронт Империи Восходящего солнца получил приказ № 8, по которому ему предписывалось занять город. 2 декабря император Хирохито, предвидя успех, назначил члена правящей фамилии - принца Асаку Ясухико титульным командиром сил, задействованных для штурма. Формально для обороны города китайцами было собрано до 100 000 человек, регулярно публиковались воззвания и призывы, в которых утверждалось, что борьба будет вестись до последнего человека, а японцы не получат ничего, кроме золы. В какой-то мере противник НРА поверил в это – генерал Мацуи не атаковал Нанкин до того, как к нему подтянутся тяжёлая артиллерия и основные силы пехоты, а 7 декабря и вовсе объявил о начале осады. Однако на самом деле китайские войска, поддавшись панике, отказывались слушаться офицеров. Чан Кайши, который уже уехал в Ухань, предоставил командиру гарнизона генералу Тану право стрелять в любого, кто не подчинился его приказу или дезертировал. Тан не смог выполнить это указание, потому что из Нанкина бежали сотни солдат, усиливая панику в городе. 8 декабря пал пригород Таншань. Японские военные продолжали идти вперед, с боями продвигаясь к центру китайской столицы. 9 декабря японские войска подобрались к исторической городской стене Нанкина. В полдень того же дня войска Империи Восходящего солнца разбросали с воздуха листовки с призывами сдаться в течение 24 часов, которыми части гарнизона начали активно пользоваться. Организованное сопротивление было оказано только в нескольких местах, в частности у ворот Гуанха, которые после продолжительных боев японские войска захватили в 6 утра 13 декабря.
Ещё 12 декабря 1937 года Тан Шэнчжи эвакуировался из города вместе со штабом командования китайских сил в Нанкине. Его уход усилил военную путаницу среди тех подразделений, которые по-прежнему оставались в городских кварталах. Генеральный план отступления — так же как и план обороны города — не был полностью реализован. Отход превратился в хаотичное бегство. Только 2 полка отступили согласно плану. 13 декабря японская армия завершила окружение Нанкина. 6-я и 114-я дивизии японской армии вошли в столицу Китая первыми. В то же время 9-я дивизия вступает в город через ворота Гуанха, а 16-я дивизия — через ворота Тайпин. К вечеру того же дня Нанкин был полностью захвачен. Это был триумф Империи.
И именно в этот момент она последовательно совершит несколько очень серьёзных ошибок с далеко идущими последствиями.
Первая из них – Нанкинская резня. Не вдаваясь в весьма неприглядные подробности, обозначим явление в самом общем виде. Началось всё с того, что находившиеся внутри периметра окружения китайские солдаты (зачастую мобилизованные только что и не успевшие даже получить оружие), чтобы не оказаться в плену, массами, в том числе в гражданской одежде, начали бежать из Нанкина во время и вскоре после его взятия. На территории, по-прежнему контролировавшийся Чаном Кайши, их нередко вновь ставили в строй. Понятие о военных и гражданских сильно размылось, японцы начали хватать и задерживать практически всех мужчин призывного возраста, которых оказалось очень много – слишком много, чтобы их можно было адекватно контролировать, не превращая все японские силы в Нанкине в одну сплошную команду лагерной охраны.
Кто именно отдал приказание «убивайте всех пленных» неизвестно. То ли это был принц Асака, то ли генерал-лейтенант Исаму Тё, разослал такой приказ за подписью принца, но без ведома последнего.
В любом случае распоряжение приобрело авторитет воли представителя императорского дома, так что никто, включая формального главнокомандующего Мацуи, в дальнейшем его не оспаривал. Очень скоро резня стала тотальной и распространилась на всё население Нанкина, в том числе и явных некомбатантов. Суммарно было убито по разным оценкам от 40 000 до 500 000 китайцев в течение 6 недель. Совершенно очевидно, что не было какой-то целенаправленной политики уничтожения. Да она и не имела бы смысла. Можно истреблять еврейство Европы, которого в каждом её регионе (кроме отдельных районов Польши и Украины) сугубое меньшинство, изначально чужое для окружения. Можно уничтожать и переселять людей с территории, которую предполагается колонизировать. Но уничтожать китайцев посреди 500-миллионного Китая…
Возможно у высшего военного командования и была некая идея ускорить путём запугивания насилием и без того прогрессирующую, как казалось, деморализацию НРА и, как следствие, подписание выгодного Империи мира. Но в большей части солдатам и младшим командирам просто не препятствовали вымещать злобу. За долгое и кровавое сидение под Шанхаем. За потери. За всё. Свою роль сыграла и память о мятеже в Тунчжоу, о котором мы ранее писали. Немаловажным фактом было и то, что для Японии исторически – ещё со времён междоусобных войн до установления сёгуната, характерно резко отрицательное отношение к тем, кто сдаётся безоговорочно. Таким никак не гарантировалась ни честь, ни безопасность.
18 декабря 1937 генерал Иванэ Мацуи начал понимать масштабы убийств, изнасилований и мародёрства в городе. Он становился всё более встревоженным из-за происходящего – прежде всего в свете воздействия зверств на стремление китайцев продолжать войну, которое не падало, а, напротив, возрастало. Сообщалось, что генерал сказал одному из своих гражданских помощников: «Теперь я осознаю, что мы, сами того не желая, привели к самому печальному эффекту. Когда я думаю о чувствах многих моих китайских друзей, которые покинули Нанкин и о будущем двух стран, я могу испытывать только депрессию». Он позволил оттенку сожаления просочиться даже в свою речь для прессы: «Лично я испытываю сожаление из-за страданий людей, но армия должна продолжать, пока Китай не раскается. Сейчас зима и время года даёт нам время для рефлексии». Тем не менее, в общем и целом Нанкинская резня завершилась только к середине февраля 1938.
И здесь мы переходим к главному пункту. Про «время для рефлексии» было сказано отнюдь не случайно. Вплоть до февраля операции на фронте практически остановились. Японцы провели в Нанкине свой знаменитый парад, задуманный и исполненный как парад победителей.
Все в Токио, в Центральнокитайской армии, везде в империи ждали, что война вот-вот окончится… и не сделали ни одного внятного шага для её завершения! Это была, возможно, самая большая ошибка во всей японской политике – даже большая, чем позднее будет Перл-Харбор и начало боевых действий против США.
Объективно Япония достигла очень многого: за время с августа 1937 под контроль империи Восходящего солнца перешли три крупнейших и важнейших города Поднебесной – две её столицы, старая и новая, северная и южная – Пекин и Нанкин, а также главный экономический центр и ворота в мир – Шанхай. Во всех крупных сражениях НРА потерпела поражение, утратила и без того весьма скромные запасы современных тяжёлых вооружений и техники, а в ходе боёв за Нанкин продемонстрировала всё растущую деморализацию. Казалось бы, самое время для Китая просить мира. Весьма вероятно, что, если бы те или иные условия были предложены самой Японией в период января 1938, война бы действительно закончилась. Империя получила бы всё, чего хотела – гарантии в отношении Маньчжоу-Го и Мэнцзяна, независимость которых Китаю пришлось бы признать, экономические преференции, возможно даже военное присутствие в ключевых точках страны. В руководстве Гоминьдана имелись люди, отнюдь не видевшие в Японии некое чёрное зло, с которым нужно сражаться априори, в любом случае. Война сама по себе наращивала зависимость Поднебесной от внешних военных поставок, от дипломатической поддержки третьих стран – так есть ли принципиальная разница между вынужденными уступками в адрес государств Запада, или СССР и такими же уступками Японии? Причём последние окончат войну, а первые – лишь затянут… Да, был бы торг, мирные переговоры просто не могли быть лёгкими, но, почти наверняка, в конечном счете, Империя сумела бы получить основную массу того, что ей требовалось, не расплачиваясь тысячами жизней.
Но первыми китайцы такие переговоры начать просто не могли – во-первых, это стало бы очевидным проявлением слабости. Во-вторых, стартовое предложение должно было быть достаточно весомым, чтобы заинтересовать Японию, а позднее в ходе переговоров оно почти неизбежно оказалось бы превышено. Наконец, во внутрикитайской «игре престолов» тот, кто первым обратился бы к японцам, проиграл бы всё, став общенациональной парией, если только они же не дали бы ему какие-либо гарантии – и тут ничего заранее предугадать было нельзя. А Япония не сделала и не предложила ничего. Там ждали краха Гоминьдана! Падения режима Чана Кайши. Переворота. Дезинтеграции армии с восстановлением ситуации аля эра милитаристов. И вот уже там, на осколках, империя начала бы договариваться, диктовать свою волю, мирить и расставлять по ранжиру местечковых вождей. 16 января 1938 японское правительство опубликовало официальное заявление о том, что оно «отказывается считать гоминьдановское правительство своим партнером» - и, соответственно, равной стороной гипотетического переговорного процесса. Почти наверняка беспочвенные в августе, к зиме прежние опасения Чана Кайши воплотились в реальность: вместо тех или иных уступок территориального или же экономического плана Япония отныне стремилась сокрушить и снести возведённую им пирамиду власти. Китайского диктатора загоняли в угол - и он решил, что будет драться до конца, с невиданным ожесточением. На самом деле подобная перспектива вполне просчитывалась. Обманувшись его прежней относительной податливостью, японцы фатально недооценили силу воли, амбиции и организаторские таланты главкома НРА. А ещё точнее - просто не сочли нужным всерьёз учитывать их на фоне второго витка головокружения от успехов. Между тем уже успел проявиться весьма ярко ряд моментов, на которые Токио следовало бы обратить самое пристальное внимание. Сколько бы поражений ни потерпела с июля месяца НРА, ни одно из них не привело к отколу от Национального правительства хотя бы одной сколь-либо заметной военной или региональной клики. Незыблемо стоял Единый фронт. Неудачи, сказываясь болезненно на боеспособности и даже морально-волевых качествах солдатских масс, не приводили к разброду и шатанию. Дезертировавший военнослужащий НРА возвращался к мирному, обычно крестьянскому труду, или же опять прибивался спустя некоторое время к своему подразделению, но не становился бойцом армии какого-нибудь варлорда, предлагающего условия получше. Поднебесная не только не растекалась и не растрескивалась, но сплачивалась и затвердевала всё сильнее под японским прессом.
Непонимание противника. Жадность. Тщеславие. Вот три вещи, поставившие Японию на дорогу, которая приведёт её к погибели в 1945. Японский офицер мог относиться к врагу сколь угодно пренебрежительно. Но он был просто обязан анализировать его действия непредвзято, чтобы не ошибиться в прогнозах. Во время Шанхайского сражения мощь сопротивления китайцев могла бы заронить зерно нового отношения офицерства Императорской армии (которое во многом направляло и политику Японии в целом) к Поднебесной. Но слабость, проявленная при обороне Нанкина, привела к восстановлению прежнего презрения. Опираясь на него, майоры и полковники вступивших в Поднебесную японских частей делали вывод: всё скоро кончится, потому что трусливые китайцы просто не желают больше драться – и свергнут того, кто погонит их на убой. К этому присоединялось тщеславное желание не договариваться с побеждённым, не искать компромиссов, в чём виделась слабость. Во всяком договоре есть элемент взаимной обусловленности, обязательства, которые обе стороны, в том числе и победившая, принимают на себя. А японцы не хотели как-либо заранее обозначать пределы своих аппетитов. Не особенно понимающая, чем это грозит в долгосрочной перспективе, экономическая элита империи была готова поддержать армию. Убытки от войны в основном нес мелкий и средний бизнес, в то время как крупные корпорации были рады военным заказам. Маньчжурия стала для Японии подлинной ресурсной золотой жилой, но богатства Китая в целом гораздо больше. И иллюзия - скоро можно будет скоро брать то, что только пожелаешь, затмевала всё.
Наконец, совершенно непозволительные колебания и слабость продемонстрировал премьер Коноэ. Именно он был просто обязан принять политическое решение. Начать переговоры. Поставить условия и предъявить требования. Он не сделал этого. Боясь внутриполитических последствий из-за позиции армии. Не желая объяснять лидерам дзайбацу почему придётся умерить аппетиты. Видя гораздо лучше общую картину, всю сложность того международного положения, в котором окажется Империя, продолжая вязнуть в войне в Китае, Коноэ, тем не менее, так и не решился не то что продавить свою позицию, но даже и просто публично предъявить её. А ведь уже этого могло быть достаточно для китайцев. Можно заключать мир на тех или иных условиях. Заключать мир без условий нельзя – только безоговорочно капитулировать.
Невзирая на падение Шанхая и Нанкина, Вторая японо-китайская война продолжилась. О том, как это было, мы будем говорить в следующей главе.