Потрясающая финальная часть эпопеи Ершова о блокаде. Операция Искра – кино настолько могучее, что не передать. Ленинград, который выстоял самую страшную осаду в истории мира, показан через судьбы обычных людей. Поразительная работа!
С первых кадров мы окунаемся в самые тяжёлые месяцы блокады. Голод, люди умирают на улицах, садятся в снег и больше не могут встать.
На обессилевших людей надвигается самый страшный враг – апатия, безразличие, отупение от бесконечной усталости и голода. Нет сил бороться, нет сил ни на что.
Мы на Кировском заводе. Старый знакомый – рабочий в исполнении артиста Филиппова – заваривает швы на танковой башне. Почему-то вокруг пояса у него какие-то верёвки.
Разгадка простая. Мастер шутит с ним: «работаешь на трапеции, как в цирке». Только трапеция эта вынужденная. Рабочего поднимают к месту работы на этих верёвках, ноги от голода уже не держат.
И как это сыграно. Мы привыкли в современном военном кино к сытым, лоснящимся физиономиям артистов. Даже недавний блокадный «Воздух» радует приятными округлостями дамских фигур.
Здесь не так. Мы же прекрасно помним этих людей по первым частям «Блокады». Они были бодры и деловиты. А здесь – как другие люди играют.
В каждом взгляде, каждом движении предельная усталость. Люди измождены. Любопытный художественный приём - крайне необычная речь.
Люди при самых обычных словах чуть не плачут. Не привычная по нынешнему кино истерика, нет, они говорят так. Слова выходят тяжело, с надрывом.
Даже секретарь горкома Кузнецов едва держится. Видно, что и партийные начальники хлебнули лиха.
На завод прибывает майор Звягинцев. У военного инженера неподъёмная задача. Враг может ударить прямо по заводу. Нужно строить укрепления.
И людей взять негде. Только самим. Придётся выходить вне смен, снимать рабочих с ремонта танков тоже нельзя. Тяжело, товарищи, но иного выхода нет.
Нужно сказать голодным измученным людям, что партия просит от них новых подвигов. Что вместо отдыха нужно брать в руки лопаты и строить укрепления. Как сказать такое людям?
Поразительно сделанная сцена. Рабочих собрали в нетопленном зале. За столом инженер, мастера и Кузнецов. Только он не собирается бросаться лозунгами. Не время для лозунгов.
Коммунист достаёт из кармана гимнастёрки письмо с фронта. Что ж, дело известное. Наверное, хочет разжалобить рабочих проникновенными словами солдата родным? Но и это не сработает, не время для жалости.
Нет, письмо Жданову откровенно антисоветское, пораженческое письмо. Мобилизованный рабочий Кировского завода пишет, что мы все обречены. Что шансов одолеть врага просто нет.
Что морить Ленинград голодом – преступление советской власти. Что вот-вот в городе вспыхнут голодные бунты. А ведь средство дать людям хлеб и прекратить бомбёжки вполне есть!
Вот же, Париж сдался фашистам. Объявил себя открытым городом. Никто там не голодает. Никто не бомбит Эйфелеву башню и Лувр. Рабочий пишет:
«Объявите Ленинград открытым городом. В Париже никто не голодал, всё, что было в нём культурного, сохранилось. Прошу Вас поступить культурно».
Рабочих проняло. Коллектив вышел из полусонного отупения. Не мог кировский рабочий такого писать! Не может такого быть!
Кузнецов кивает. Всё верно, фальшивка это письмо, фашистская пропаганда. Но ведь кто-то принёс её в город, кто-то отправил письмо в горком!
Гордость за родной завод и ненависть к предателям – вот, чему пришло время. Именно такое письмо и могло пробудить последние народные силы на борьбу.
А вот ставка фюрера. И снова беснующийся Гитлер. Почему Ленинград не поддаётся смертоносным атакам? Гитлер кричит:
«Вы все воры! У меня украли победу! Сначала фон Лейб, теперь фон Бок!»
И снова нам не дают забыть ради чего жертвы защитников Ленинграда. Гитлер кричит на генералов – разве этот город в блокаде? Он держит мои дивизии!
«Отравленная стрела в теле германской армии. Умирающий держит живого за горло!»
А вот и знаменитое ленинградское радио. Ольга Берггольц читает блокадные стихи. Как тепло звучит: «Это наша Оля».
Сразу вспоминаются строки её Ленинградской поэмы:
«Вот так, исполнены любви,
из-за кольца, из тьмы разлуки
друзья твердили нам: Живи!,
друзья протягивали руки.
Оледеневшие, в огне,
в крови, пронизанные светом,
они вручили вам и мне
единой жизни эстафету».
Зовут на радио и немолодого архитектора. Он удивлён – что я могу сказать такого жителям блокадного города? Но нет, пойду конечно.
И как пронзительно поскальзывается гость из редакции на паркете. Видно, его качает от голода. Но он бормочет – всё в порядке, просто слишком хорошо натёрт паркет. Ну да, давно прошли времена, когда в Ленинграде натирали паркет.
На радио архитектор говорит, что всегда надеялся – его здания переживут его. Станут своеобразным бессмертием для творца.
Но теперь эти дома разрушены бомбами. Что же осталось? Люди. Архитектор говорит, что никогда ему не хотелось так жить, как хочется теперь:
«Нет сегодня академической мантии, которую я предпочел бы шинели ополчения. Я хочу дожить до Победы, увидеть победу правды над ложью. Будет и на нашей улице праздник!»
В город прибывает новый командующий фронтом – генерал Говоров. Интеллигентный офицер - разительный контраст с Жуковым. Но оба выдающиеся полководцы.
Говорова удивляет насколько чисто в блокадном городе. Ну да, декада уборки снега. Поразительно, в блокадном Ленинграде чистили снег. Не будем кивать за окно сегодня.
Есть место даже в таком фильме и шутке. Как забавно удивляются немцы – на какой улице расположен Кировский завод? Что это? Улица Стачек? Наверное, фамилия какого-то большевика.
Любопытный эпизод когда генерал Говоров приходит к Кузнецову. И говорит, что пришёл не как комфронта, а по личному вопросу. Говоров подаёт заявление в партию.
Удивительно, правда? Главный военный на обороне Ленинграда, заслуженный генерал – беспартийный. Но это исторический факт, был в его биографии непростой пункт. Успел послужить с братом у Колчака. Но вот, пришло время становиться большевиком.
Совершенно пронзительная сцена когда разбомбили госпиталь Веры. Майор Звягинцев убито смотрит на руины. А за кадром звучит тихое:
«Ну вот и всё, Алёша».
Зато в город как представитель Ставки вернулся первый маршал. Ворошилов радостно кричит в трубку:
«Молодцы артиллеристы! Приготовиться к отражению новой атаки».
Только мы видим сожжённую дотла нашу батарею. Некому заряжать орудия. Только тяжело раненый наводчик в бреду повторяет «Огонь!».
Одна эта сцена стоит десятка современных сериалов. Как это сыграно. Просто, лаконично, но пронимает до глубины души.
Еще одна сильная и говорят, вовсе не выдуманная киношниками сцена. Гитлеровцы погнали перед танками крестьян из оккупированной деревни. Артиллерия стрелять по людям не может. А танки всё ближе.
Звягинцев даёт команду пушкам стрелять только по его поднятой руке. Поднимается в полный рост и открыто идёт на вражеские танки. Немцы в замешательстве - этот русский, должно быть, сошёл с ума! А может он хочет сдаться?
Звягинцев доходит почти до танков и кричит колхозникам - когда я подниму руку ложитесь на землю! Взмахивает рукой и над полем проносится море огня нашей артиллерии.
Танковая армада любимца фюрера фон Данвица разбита. Сам Данвиц в плену и в полном раздрае даёт показания на допросе. Он говорит, что не понимает как Германия могла проиграть сражение за Ленинград.
Он же видел очень разных русских. Кто-то в первые дни наступления даже сотрудничал с нами! - поражённо восклицает германский танковый командир.
Мы видим как в темноте блиндажа с каждым словом германца, «настоящего тевтонского рыцаря» сжимается как от удара студент Толя. Тот самый, которому не хватило духу защитить Веру от фашистов. Который был отпущен тем самым Данвицем как, якобы, пострадавший от советской власти.
Анатолий не выдерживает позора. И на словах «кто-то даже сотрудничал» как ошпаренный выбегает наружу. Бежит куда глаза глядят и подрывается на мине.
Блокада прорвана, город вырвался из тисков врага. Объявление об этом звучит из репродукторов по всему городу. Мы видим ставших почти родными героев. Только блокада проредила их наполовину.
И сколько горести и радости одновременно в лице Филиппова, играющего старого кировского рабочего. Он выжил. А вот его неунывающий друг мастер до этих слов из репродуктора, увы, не добрался. Как и многие другие честные защитники города.
И самая пронзительная сцена. Такая простая и будничная - квартира чудаковатого архитектора. Всё прибрано, военная буржуйка посреди старинной квартиры не затоплена, кровать аккуратно застелена. Казалось, хозяин только отошёл куда-то на минутку.
Только за кадром звучат те самые слова из его выступления по блокадному радио:
«Мне никогда так не хотелось жить, как хочется жить теперь».
И все понятно без слов. И слёзы наворачиваются сами. Простая сцена, а в самую душу и с мастерством непостижимым. Почему это так вышло у советского режиссёра Ершова? Без компьютеров и хитрых спецэффектов?
Почему не выходит у киноделов нынешних? Быть может оттого, что на экране просто показали как было. Показали ту самую победу правды над ложью, о которой говорил архитектор. Она всегда сильнее любой выдумки.