ХЕМИНГУЭЙ__ ИРОНИЯ И ЖАЛОСТЬ
// О, дай им Иронию и дай им Жалость. Немного иронии. Немножечко жалости// Хемингуэй «Фиеста»
//Читая Хемингуэя, нетрудно заметить, что трусы или себялюбцы, в сущности, не способны любить// К. Симонов
Вдруг мне захотелось Хемингуэя, Хема. А ведь я его не только, читала, но и перечитывала и думала, что распрощалась. Значит, он от меня не ушёл. Но мы расставались много раз, и каждый раз окончательно. Это я так думала. А он величина, глыба. Его книги не старели. Сильные мужчины, очаровательные женщины, особенный стиль и язык, подтекст, недосказанность, открытый финал – меня это всегда пленяло и сейчас пленяет, а ведь я думала, что разошлась с ним окончательно. Значит, нет - не так легко разойтись с такой мощной глыбой.
Я всегда любила «Фиесту». На мой взгляд, это трагическая песнь о любви. О людях потерянного поколения. Только ирония и жалость помогают им жить после невыносимых потерь, дают силы оставаться человеком.
Мне кажется, читать Хемингуэя нужно именно в юности, ведь он писал о любви, о настоящем герое. А я читала вообще в детстве, и, думаю, мне повезло. Потому что детство – это неведение и предвкушение. Детство – это ожидание. «Душа ждала кого-нибудь». Книга была и осталась загадочной. Любовь осталась тайной. А герой, Джейк Барнс, американский журналист, бывший фронтовик, идеален.
А один уважаемый мной писатель, поэт, знаток в литературе и в любви, назвал мой любимый роман «Фиеста» «совершенно выморочной и искусственной книгой о потерянном поколении». Сказал, что не верит ни в трагедию, ни в страдания героя, что за всеми страданиями только еда и питье. Очаровательную героиню обозвал грубым словом и высмеял героя с его трагическим ранением, из-за которого «он не способен ни к общению, ни к любви». Это, по-моему, чересчур
Шестидесятник Аксёнов писал, что «культ Хемингуэя возник в России оттого, что его лирический герой совпадал с идеализированным образом американца; он воплощал в себе то, чего так драматически не хватало русскому обществу, — личную отвагу, риск, спонтанность». И сейчас герой не потускнел – он отважный, рисковый, умеющий сам принимать решения и брать на себя ответственность за близких и за дело, которому отдает себя.
Мне нравятся рассказы Хемингуэя. Короткие, выразительные, они являются ярким примером его особого стиля с подтекстом, недоговоренностями, символами.
«Если писатель хорошо знает то, о чём пишет, он может опустить многое, и читатель почувствует всё опущенное так же сильно, как если бы писатель сказал об этом. Величавость движения айсберга в том, что он только на одну восьмую возвышается над поверхностью воды», - так характеризует Хемингуэй собственную манеру. Сказанное и подразумеваемое – это основное в его стиле.
«Нужна собака-поводырь» Типичный сюжет, стиль, язык. Сильный мужчина, с тяжелыми ранениями, ослепший, девушка, любовь, он всё принимает на себя (решения, ответственность за неё), понимает, что нужно её отправить в безопасное место, она, конечно, не хочет его оставлять, она стала для него всем, в т.ч. и глазами. Типичный диалог: «ты меня любишь, и ты это знаешь, и никто не знает, как нам хорошо».
Не могу не сказать о «Канарейке». Рассказ меньше трех стр. Поезд едет в Париж, в купе супружеская пара и пожилая американка с клеткой, в которой сидит канарейка. Идет незначительный разговор между женщинами. Американка везет в подарок дочери канарейку. Ничего не происходит, короткие фразы, почти что ни о чём. А рассказ вмещает несколько жизней и два убийства. Убита любовь дочери, которой мать не позволила выйти замуж за иностранца. Умерла любовь супругов, которые возвращаются в Париж, чтобы начать бракоразводный процесс.
А вот самый типичный рассказ Хема «Белые слоны». Сплошной подтекст, какие-то незначащие фразы, а ведь всё понятно и берёт за сердце. Мужчина и девушка ждут поезда. Он говорит, что операция пустячная, а она отвечает, что холмы похожи на белых слонов. И он говорит, что не будет нервничать, потому что операция – пустяки. И тогда она говорит, что сделает, потому что ей всё равно, что с ней будет. А потом опять про холмы и слонов. И опять меньше 3 стр. И опять несколько жизней