Глава тридцать девятая
Тихое осеннее утро, когда еще и не понятно – то ли осень, то ли позднее лето, расцветало за окном. Алина села на кровати, оглядывая привычную обстановку и поймала себя на мысли, что ей ничего не жаль: ни выпестованного уюта, ни вещей, которые она оставляет в этой жизни. Ни-че-го. Как будто пришло время отряхнуться и начать что-то новое. Поднялась, привычно поправила простынь, разгладила складки на молочно-жемчужном, сшитом своими руками огромном покрывале. Алина целую зиму потратила на него – сначала выбирала узор, потом кроила, сшивала, потом простегивала вручную. Переливаясь под первыми утренними лучами, оно притягивало к себе глаз. «Надо сказать Поле, чтоб забрала себе. Саньке – то и не надобно оно, а Полишка оценит», - улыбнулась своим мыслям. Дочь давно выцыганивала покрывало, которое вызывало восхищение у всех, кто его видел. Как-то соседка - директор местного музея, выпросила его для выставки, на котором оно заслуженно получило больше всего голосов. Алина любовно погладила его рукой, сделав себе заметку – не забыть написать дочери.
Неслышными шагами прошлась по комнате, прибираясь в последний раз, и встала у окна, глядя на свои фиалки. Цветы Алина любила самозабвенно, и они отвечали ей там же. Она могла выходить самый безнадежный экземпляр, и сейчас, глядя на свои прекрасные сортовые красавицы, сожалела только о том, что не додумалась отдать их раньше. Этим должен заняться сын после ее отъезда, они еще вчера условились. Половина уйдет к подружке, такой же заядлой цветочнице, а половина – соседке. Любительница суккулентов, согласилась подружить их с коренными обитателями своей квартиры. Погладила руками мягкие бархатистые листочки и тихо прошептала: «Я вернусь к вам, обязательно».
На кухне что-то брякнуло и легкое минорное настроение улетучилось. Алина напряглась. Андрей? Не похоже на него. Он, скорее, будет лежать до последнего. Да уж, хмыкнула Алина, если обдумать поведение мужа в последние пару лет, то она действительно, порой была какой - то блаженной, не обращая внимание на его заскоки. Правы были дети - брак этот надо было заканчивать давно, но ей все время было то недосуг, то страшно от неминуемо бы последовавших за разводом сплетен и убивающей людской язвительности.
Она тихонько прокралась по коридору к кухне- дверь была закрыта плотно, а за дверью витал одуряющий аромат свежего кофе со специями. Так готовить мог только один человек – и это был не Андрей. Она распахнула дверь.
- Лерик, какого черта ты с утра делаешь в моей кухне? – Она уперла руки в бока. – Сварил кофе – ладно, но почему меня не позвал?
Синицын, который нес в руках маленькую кастрюльку с вареными яйцами, остановился в легком ступоре. Кастрюлька опасно накренилась. Алина фыркнула и отобрала у него кастрюльку. – Ай, - подхватила полу халата и перехватила другой рукой горячую ручку.
- Алька, - ты бы хоть предупреждала что ли, когда врываешься. А если бы я ошпарился? – обвиняюще ткнул он в нее пальцем. Алина увернулась: - Ну не ошпарился же. Я тут уже себе понапридумывала бог знает что, уже за Пашкой бежать собиралась, а тут ты решил с тура покашеварить.
- Алька, солнце, у Ивана до трех ночи была конференция, я, конечно, пытался спать, и он старался говорить тихо, но когда тебя сто раз спрашивают об одном и том же, очень трудно не сорваться. Если бы у меня работали такие «одаренные» – он фыркнул, - я б давно им показал на то место, куда им стоит пойти.
Алина подняла брови. – На дверь! – хмыкнул Синицын и отобрал у нее кастрюльку, быстро переместив ее в раковину. – Давай, садись, завтрак готов. В поезде доспим.
- Ты жене позвонил? – спросила она, очищая яйца.
-Позвонил, - он кивнул, переворачивая тонкие ломтики хлеба на сковороде. – Она встретит нас на вокзале.
- Ты не забыл, что у меня через три часа самолет? – Алина повернулась к Синицыну.
– Не забыл. Вот в пути и познакомитесь. Если кто и довезет нас быстренько до аэропорта, то только она.
- В смысле «довезет нас»? – Алина выпустила из рук яйцо, и оно брякнулось в раковину.
- Ну, мы же должны тебя проводить, или как? - Синицын невозмутимо переворачивал хлеб, поджаривая очередную порцию. – И вообще, она мне не простит, если я вас не познакомлю.
- И …что будет? – лукаво спросила Алина, хихикая как девчонка.
- Что-что, - Синицын сделал задумчивое и скорбное лицо: – да все и будет!
Они засмеялись.
- О, горе нам! – вспомнилось Алине, и она широко улыбнулась.
Синицын подхватил: - Что делать мне? Нет больше прекрасного юноши! Я не могу больше жить... – и засмеялся.
- Ты помнишь? – удивилась Алина. – А я помню только эту строчку. Помнишь, как мы стояли в простынях на сцене, и Анна Дмитриевна бегала между нами, призывая скорбь на наши лица…
- Ты знаешь, когда тебя заставляют играть Эгея, а пацаны зовут Эгегеем, трудно не запомнить эту чертову штуку, - хмыкнул он. – Мы недавно вспоминали этот спектакль. У Светы была ария из оперы Монтеверди - «плач Ариадны», ну я и вспомнил про наш «плач» – он заржал. - Хохотали до слез.
- Ага, а ты рассказал, как я Тесея нашего огрела, когда он меня на физкультуре на канате призвал мужаться и дать ему меч?
Они захохотали вдвоем, не в силах остановиться.
Дверь приоткрылась. – О ком смех и плач? – спросил взлохмаченный сын, увидев, как мать согнулась пополам от смеха, и в ее глазах блестят слезы.
- Да так, - утирая слезы, всхлипнула Алина, - вспомнили школьные годы чудесные.
- Классно. Мам, а чем так пахнет?
- А ты у нашего шеф-повара спроси, - подмигнула сыну Алина.
- Дядь Лер, чем пахнет?
- Завтраком, Сань, завтраком, - Синицын бросил на сковороду последние гренки. – Давай, присоединяйся, с тебя ветчина и сыр.
Саша протопал к столу.
– Эй, - Алина легонько ударила его по рукам: - А умыться?
Сын покаянно наклонил голову: - Увы, забылся я, что в доме королева-мать. И грязными руками не даст она …- он задумался.
А Синицын невозмутимо продолжил: - пожрать. – И предусмотрительно отошел от Алины подальше. Саша в два своих немаленьких шага пересек кухню и уж из коридора дополнил: - И потому мне суждено бежать. За что мне богом выдана такая мать? – и хохоча, скрылся в дверях ванной.