— А не грех ли это, святой отец — поддел капеллана адмирал, зачерпывая ложкой исходивший аппетитным пряным паром суп, — Добавлять в святую воду — спирт?
Капеллану было явно не по себе от увиденного снаружи. Он, и без того худой, словно бы потерял последние остатки воды. Вымерзли. Он то и дело тёр руки — словно бы космический холод, дующий из-за ледяных границ Мирового Диска, доставал его даже здесь, под толстыми бронеплитами, в кают-компании, запрятанной в глубине огромного, согретого теплом могучих турбин, тела авианосца.
Ричард Бёрд был хороший человек и добрый христианин. Священник это знал лучше всех. Адмирал задал ему сейчас этот, вне всякого сомнения, богохульный вопрос, просто так, не держа за душой никакого зла. Он, всего лишь, хотел бы увидеть что-то живое на его замёрзшем лице — пусть даже это и будет его смехотворный гнев.
— Алкоголь, как-никак…
Впрочем, это было правдой. В святую воду, которой отец Менстер освятил первый, обкатанный базовый аэродром на материке, в самом деле, пришлось добавить кварту заливавшегося в противообледенительные системы самолётов спирта. Иначе, на космическом холоде ледяной пустыни, она замерзала раньше, чем капеллан успевал произнести: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа…»
— «Вино, которое веселит сердце человека», адмирал — произнёс капеллан, всё так же скучно возя ложной по донышку тарелки с супом,- «И елей, от которого блистает лице его». И если вино — авиационный спирт, а елей — святая вода, которой мы помазали Антарктиду…
Вильям Менстер не стал развивать мысль относительно пророков, елея и прочего — с некоторых пор его больше занимали иные мысли. Мысли, совершенно неподходящие католическому священнику. О том, что есть такие места, такие берега… К которым нельзя плыть — даже на сверхтяжёлом авианосном левиафане «Юнайтед Стэйтс», огромной как готический храм машине, равной которой ещё до сих пор не строило человечество. Даже в сопровождении огромного ордера охранения. Не место тут людям.
И что, в этом месте и времени, слово «готический», как определение самого левиафана, пожалуй, особенно уместно. Железо — варварского — оружия. Железо — варварских, — самых угрюмых очертаний. Холод Края так впитался, так въелся в каждый изгиб его шпангоута, в каждую заклепку, в каждый стрингер, в каждую переборку, в каждый лист обшивки — что теперь левиафан и за сотню лет не отогреет даже жаркое восточное солнце Йокогамы, куда, как давно ходят слухи, должны отправить «Юнайтед» сразу после «Прыжка». Примерно то же самое происходило с соборами, которые строили не один год и их белый камень до сих пор отдаёт впитанный холод древних лютых зим.
Кроме того, как уже сказано, авианосец был огромен. Он возносился обводами корпуса к небу, подавляя своими мрачностью и величием всё вокруг, живое или неживое. И даже, как самый настоящий собор, левиафан, плавучая крепость равной которой не знал ещё Диск, был центром вокруг которого крутилась жизнь небольшого стального города, эскадры Шестьдесят Восемь-Четыре. И он же обещал ей защиту небес.
Для это него были самолёты и свой собственный кюре — он, отец Вильям Менстер….
Или, наверное, тут уместнее был бы адмирал Бёрд?
Впрочем, уж именно как готы, они пришли сюда, звеня своим варварским оружием — куда-то, где было им не место, куда-то, где их не звали. На останки чего-то древнего, но ещё живущего…
Капеллан авианосца компоновал ответы из известных ему слов и фраз, как начавшая сбоить шифровальная машинка, даже не глядя на своего собеседника. Похоже, он давно уже не сам отвечал вопросы и обращённые к нему шутки, всё больше погружаясь куда-то глубоко, где уже не виден даже бело-синий, проходящей сквозь лёд свет. Он становился скучен и адмирал оставил его в покое, наедине с его странными мыслями, до которых руководителю экспедиции не было никакого дела.
Сейчас, контр-адмирала Ричарда Бёрда куда больше, чем настроения корабельного священника, волновало то, что на «Карритаке», из-за сильного холода, треснул какой-то винт в единственном подъёмнике и плавбаза никак не может опустить на воду гидросамолёт. Ещё, конечно, оставался «Пайн-Айленд», но он находился в сотне миль юго-восточнее. И из-за этого проклятого винта опять срывается весь план картографирования. А арктическая осень шутить не любит — уж он-то это знал лучше всех….
— Ешьте, святой отец, — сказал он с деланным равнодушием, — Ешьте. Охота глубинными бомбами была, конечно, в высшей степени необычайна, но и добыча….
Серебряная ложка со звоном сломалась в руках капеллана.
-Череп! Он прижимал руки к своему черепу! — неожиданно крикнул священник, — У него были руки и вполне человеческий череп!
— Биологи сказали, что это чёртова рыба! — громыхнул как медные литавры оркестра Бёрд, — Хищное китообразное!
— Между рыбой и китообразным бездна разницы, — произнёс старший помощник, мгновенно уничтоженный одним взглядом адмирала, — Но и то, и другое съедобно. А кок сегодня превзошёл самого себя. Вот, что я хотел сказать, сэр…
— Простите меня, господа, — священник поднялся из-за стола, держась за голову, — За эту выходку. Мне очень плохо. Видимо, сказывается близость Края. Вынужден вас оставить. Позвольте пожелать вам всем приятного всем аппетита.
Вильям Менстер вернулся к себе в каюту, так и не съев ничего за общим столом. Притворная головная боль, которую он изобразил в кают-компании, по мере того как он спускался в свою каюту, разбуженная звоном металлических ступенек бесконечных трапов, превратилась в настоящую — прут из раскалённого железа, который вонзили в левую нижнюю четверть лба.
Лучше уж оставаться голодным! Священник налил себе брома и лишь едва-едва разведя его водой. Залпом выпив горькую жидкость, он снова увидел только выкрашенные в белое стены каюты. И вновь был уверен, что под влажным пергаментом кожи — его череп. А не тот, огромный, с которого на полётной палубе, пожарными шлангами, смывали жир и кровь. Целые багровые реки забортной воды, усердно нагнетаемой электронасосами на высоту многоэтажного дома, лились тогда с полётной палубы — Менстер никогда не видел столько крови, как сливаемой в океан, так и разлившейся и впитавшейся, как ему казалось, несмотря на тщательное мытьё и скользкий жирный блеск мыла, в каждую заклёпку невероятно огромного металлического тела «Юнайтед Стейтс». Этим всем, — приборкой, потрошением, — занимались матросы, старшины и техники из палубной команды левиафана. Выгнанные все разом и все до единого, они должны были, по двенадцать часов в сутки — короткий арктический день легко продолжали мощные зенитные прожектора, — заниматься отвратительной, но необходимой работой. Один их вид оскорблял капеллана. Они выходили из себя по малейшему поводу, удерживаемые в повиновении только офицерами авианосца, выделявшимися в толпе чернотой своих шинелей, карманы которых топорщились от оружия. Моряки обращались с телом морского бога безо всякого должного почтения, топча его и копаясь в его ранах — в самом деле похожие на огромных синих червей, в своих сапогах и резиновых плащах, скользкие и блестящие от тёплого нутряного жира.
Когда череп, наконец, отделили от огромного позвоночного столба, освободили от кожи и мяса, просушили и заколотили в деревянный гроб упаковки с заранее нанесёнными на доски чёрной краской жирными цифрами маркировки — чтобы, с помощью крана плавбазы перетащить на «Карритак» хотя бы только его, один из тросов, видимо, плохо закреплённый кем-то из этих усталых и рассеянных людей, оборвался. И огромный неудобный ящик в котором и были кости, сорвался и раздавил зазевавшегося Эдварда Вудэла. Имя покойного капеллан знал потому что, как единственный священник «на всём континенте», был вынужден отпевать перед похоронами в море его запелёнатые в парусину останки.
Тогда ему впервые пришла мысль о том, что боги могут мстить.
Кроме этих похорон да редких служб, капеллану не находилось особенно много дела в этой экспедиции. Скорей всего, священника взяли в «Прыжок» в целях эксперимента — смогут ли Молодые Боги людей защитить их от дующих, через Край ветров. Поэтому у него было преизрядно свободного времени — на что отец Менстер уж никак не жаловался. Тем более, что ему, такому бесполезному и, с точки зрения научной классификации, больше похожему на подопытного кролика, чем на полноценного члена экипажа, всё же дозволялось, из-за несомненного расположения адмирала Бёрда к нему, расхаживать почти по всему левиафану — за исключением некоторых ответственных постов как, например, радарный.
Менстеру удалось достать бинокль, блокнот и карандаши. И потому бывшее, как сказано, в огромном избытке свободное время, он старался проводить на полётной палубе, всматриваясь в сияние и формы подтаявших льдин, словно бы пытаясь увидеть в них незамеченное другими и перенести на бумагу своё понимание их сложной и явно космической геометрии.
Конечно, Менстер, как и обычно, был там, со своим биноклем, когда «Сеннет», вытолкнув из цистерн забортную воду всем имевшимся запасом сжатого воздуха, буквально выпрыгнула из воды. И по счастливой случайности, его бинокль был направлен туда куда нужно. Капеллан потом много раз пытался воспроизвести момент экстренного всплытия. Появления подводной лодки на поверхности воды в белой пене брызг. Раз за разом, он повторял карандашные наброски на широких листах блокнота и со временем, у него начинало получаться лучше и лучше. Много раз на бумаге появлялась слепая металлическая косатка, покидающая ставшую враждебной как кипяток стихию, где она встретила куда более опасного, чем она сама, хищника. Её лёгкий корпус, словно бы, в самом деле, был выполнен из сварных листов лучшей полуторадюймовой стали, а не нарисован тонким мягким карандашом — и потом измят как тончайшая жесть, по которой прошёлся безжалостный инструмент неведомого чеканщика. Но всё же отец Менстер всякий раз находил, что нарисованное им недостаточно хорошо и, как только заканчивал, вырывал листы блокнота, чтобы смять их, разорвать и отдать клочья ветру.
Сейчас он снова переживал тот день и тот момент, когда авианесущий левиафан, дотоле лениво расталкивавший воду вдруг задрожав всем своим телом, стал раскручивать турбинные сердца сверх всяких установленных «Вестингаузом» пределов. Чудовищные вибрации ощущались даже у металлической башни «острова», где был в это время Менстер — но так было нужно, чтобы набрать скорость, уйти из-под торпедной атаки.
Одновременно с этим, провыла сирена боевой тревоги — трехкратно, загробно.
Менстер знал как быстро может двигаться несущее его железное чудище. Но что пробудило его от дрёмы, он тогда не мог даже догадываться. Пока не увидел буруны под форштевнями идущих к месту контакта эскадренных миноносцев. А потом — не услышал далёкий грохот и фонтаны от взрывов глубинных бомб. Тогда он посчитал, что они атакованы немецкой подлодкой — уцелевшей, до сих пор, немецкой подлодкой.
Капеллан рухнул на заправленную койку не озаботившись раздеться и закрыл глаза -и тут же открыл их. Психическое напряжение последних дней было слишком сильно.
Нет. Здесь нельзя спать. Здесь нельзя есть. Во всяком случае, нельзя есть то, что они будут готовить — в ближайшие дни. Это означало бы осквернить себя.
Конечно, невозможно было оставить без внимания существо, подобное Ему.
Конечно, невозможно было не проанатомировать, не исследовать труп странного, неизвестного никому существа. Белёсое тело с полупрозрачной кожей длиной не менее ста пятидесяти футов, пусть даже разорванное глубинными бомбами представляло научный интерес — уже хотя бы тем, что противоречило всем новомодным биологическим теориям о постепенной эволюции всего живого. И полётная палуба «Юнайтед Стейтс», с которой мог взлететь, даже без ракетных ускорителей, огромный четырёхмоторный реактивник, способный нести пылевую бомбу, из тех, что пережигают сиреневый пепел целый каменный город — подходила для этого лучше всего.
Авианесущий левиафан, на время, должен был стать секционным покоем — иной корабль мёртвый морской бог просто утопил бы своим весом и мощью. Хотя и это решение адмирала внушало ему отвращение — стоило только вспомнить матросов, копавшихся в ранах и тяжёлый мускусный запах тёкшего по палубе кровавого жира, — оно было оправдано и разумно. Но кровь…
Что там — кровь! Бог с ней, с кровью — хотя она и пропитала весь металл авианосца. К крови и запаху он мог бы привыкнуть. В конце концов, он военный — священник. Ему не к лицу содрогаться при виде крови. Но его — почти человеческая голова! Голова с прекрасными, нежными белыми глазами! Их мёртвый взгляд был невыносим — и не только для Менстера. На борту корабля, да ещё в походе, не так-то просто найти и спрятать под подушку оружие — но с каким же тупым упорством этот… Вэббли… пилил цепочку, проходившую через предохранительные скобы офицерских кольтов.
Украл напильник, где-то спрятал. Должны были поймать его раньше, чем всё случилось. Хотя бы услышать звуки, скрежет металла о металл — ведь рядом были каюты старшего механика и высказавшегося на ужине старпома. В конце концов, хоть кто-то должен был заметить — что тонкий, но прочный металл почти перепилен. Даже Менстер понимает — что это такое, попытка украсть оружие на корабле, в походе. Но ведь всё у него вышло…
Ведь только Вэббли осмелился на это!
Нет. Не так.
А что если… Мысль, как разряд молнии, сверкнула в мозгу Менстера — это не только матрос Вэббли? Что если не он один участвовал в этом? Только этим можно объяснить всё, что произошло. И то, что оружие, в конце-концов, попало к нему в руки, и то, что он не был пойман — пока не стало слишком поздно. И даже то, что и он, увидев приближающихся к нему морских пехотинцев, на всякий случай, вооружённых, отбросил своё бесполезное оружие в сторону и побежал навстречу метели — куда быстрее погони, распластав руки, неуклюже подражая крыльям спешно взлетающего самолета. Он сделал всё, чтобы улететь в свинцовую черноту со стального утёса — прямо под тяжёлый форштевень левиафана, вспахивавшего тяжёлые ледяные воды моря как огромный плуг.
Если не падение — то его собственный корабль убил Вэббли совершенно точно. Это была милосердная и быстрая смерть. Лёгкая, как пена огромных волн, отваливаемых этим стальным лемехом в сторону с курса «Юнайтед». Да и сам Вэббли не хотел бы, наверное, назавтра снова возвращаться к работе и вновь видеть ЭТИ ГЛАЗА. Даже для его заскорузлой как мозоль души, день изо дня, выносившей тяжёлую работу палубника с тупым упорством и спокойствием угольной пони, это было невыносимо. И, видимо, больше, чем для других — раз Вэббли стрелял в огромную голову, широко расставив ноги, чтобы твёрдо стоять на огромной, раскачивающейся плите полётной палубы, крича при этом что-то непонятное — верно, надеялся, что мёртвый бог что-то разберёт в извергаемой им франко-испанской мешанине?
Ветер и качка не дали ему попасть ни в один из четырёх огромных глаз и пули, которым повезло пробить кожу, увязли в жире — но разве в этом дело?
Менстер так ясно представил матроса Вэббли, что казалось — он видит его. Хоть и знал о том, что случилось позавчера ночью только из разговоров, а самого Вэббли знал не лучше, чем остальные тысячи тысяч из экипажа левиафана.
-Вызывали, сэр?
Матрос стоял рядом, нависая над койкой своей могучей фигурой — толстый белый свитер, ставший серым от пропитавшей холодной воды, что текла с него на линолеум, синие форменные брюки… Менстер рванулся и сел. Никакого Вэббли в каюте не было.
Он был избран для этого. Может, тайным собранием в кубрике или как ещё. А может, объявил об этом сам, сжимая кулаки и сверкая глазами безумца. Сам вызвался, чтобы закрыть их навсегда. И ему помогли — все помогли. Кто как мог. Потому что знали, что он уйдёт. Ничего не сказав и никого не выдав. А может, все просто молча не замечали его, даже не сговариваясь. Всех устраивало, что к чёрту пойдёт вся эта мудрёная наука — но из глубоких как колодцы глазниц вытекут пробитые пулями фосфоресцирующие студёнистые глаза.
Но у него не получилось. Глаза — остались на своём месте. Как и загадочная улыбка чуть приоткрытой безгубой пасти, которую прекрасной не мешали назвать даже острые загнутые зубы — будто бы поверженный титан знал, что увидел в душах своих палачей и смеялся над ними… И тут уж даже непробиваемому адмиралу стало понятно, что этим надо что-то делать. Не имея под рукой хирургических пил или любого другого режущего инструмента, способного взяться за голову гиганта, проблему пришлось решать способом самым варварским.
Тросы, натягиваемые на барабаны страшно визжавших и пахнувших разогретой нефтью лебёдок, быстро прошли слой жира, вскрыли ещё полные незастывшей, необычно и остро пахнущей красной крови артерии, добрались до горла которому более не петь долгие заунывные песни во мраке глубин, рассекли связки — и принялись стачивать толстую, неподдающуюся ни одному бывшему в судовой мастерской инструменту, кость позвоночного столба в мелкую, тут же уносимую вечно дувшим у Края ветром муку.
Барабаны то и дело прекращали своё вращение, чтобы быстро перегревавшиеся от трудной работы электромоторы могли остыть. Сами же тросы осматривались и, хоть немного, но очищались от жира, налипавшего на них, несмотря на густую солидоловую смазку. Кроме того, с них приходилось сдирать, сухожилия, лохмотья мяса и лоскуты толстой кожи — словом, всё, что могло и обильно цеплялось за быстро лохматившиеся стальные пряди. Но даже так — орудовавшие реверсами, как давно сыгравшиеся музыканты -инструментами, лебёдчики, управились на удивление быстро.
Пожертвовав трёмя или пятью лопнувшими трёхдюймовыми тросами, они всё-таки добились того, чтобы со страшным грохотом, отдавшимся в пустоте спящих под полётной палубой ангаров, голова «кита», как его упорно называл Бёрд, рухнула набок, ничем с телом более не связанная. Рёв невероятного восторга от того, что их затея удалась был слышен даже ему, стоявшему далеко у самых финишеров(Менстер считал себя обязанным присутствовать при этой казни — но всё ж не решался и не мог подойти), даже сквозь метель. А горячий, гладкий, блестящий как масло, срез на кости был достоин лучшей французской гильотины, где закалённый нож, весом с доброго телёнка, с отточенным до бритвенной остроты остриём, падает точно на второй позвонок осуждённого с высоты, по крайней мере, десяти футов.
Но это всё было понятно священнику. Невероятно противно в своей мерзости — но всё ещё понятно. Анатомирование. Исследование. Уступить команде — чтобы снизить напряжение от тяжёлой многодневной работы всех смен команды разом, от сложного похода в холодных водах Края. Использовать шлюпочные лебёдки для отрезания головы… Это всё были мысли Ричарда Ивлина Бёрда. Исследователя Антарктиды. Руководителя экспедиции. Командира эскадры Шестьдесят Восемь — Четыре, которого не могло не интересовать состояние команды и что же за существо атаковало его корабли.
Нормальные или почти нормальные — во всяком случае, человеческие мысли.
НО ВО ИМЯ БЕСКОНЕЧНЫХ СИНИХ ГЛУБИН… НЕБЕС, ОТКУДА У АДМИРАЛА РОДИЛАСЬ ДРУГАЯ ИДЕЯ?! КТО ВНУШИЛ ЕМУ МЫСЛЬ «РАЗНООБРАЗИТЬ СТОЛ ЭКИПАЖА» ИЛИ ПОПРОСТУ ГОВОРЯ, СЪЕСТЬ — СЪЕСТЬ ПРЕКРАСНОГО, УВЕНЧАННОГО ВОДОРОСЛЯМИ…
В этом было что-то дикарское, первобытное. Но не мог же адмирал, цивилизованный человек двадцатого столетия, мыслить как чернокожий кушский варвар — и надеяться унаследовать силу убитого им царя, БОГА морей просто… Отведав его мяса?
Взгляд капеллана, в чьём мозгу возникла эта богохульная мысль, упал на фабричное раскрашенное под дерево распятие.
В море, конечно, никаких богов быть не могло. Иже еси на небеси — и только там. В бесконечном свете небес, куда летит Диск. Любая иная мысль — грех. И грех этот предстоит ему долго замаливать. Но… Писание ясно говорило о том, что весь Земной Диск, и все твари на нём, были сотворены Богом — для людей и только для них. Но были ли все эти матросы, офицеры, старшины, адмирал Бёрд… Все они, что СПОКОЙНО ЕЛИ ЕГО — и даже сам он, мнящий себя безгрешным Вильям Менстер, являющийся, якобы, пастырем этого авианосного левиафана, но даже не попытавшийся, ни делом, ни словом остановить творящих мерзости — теми людьми для которых сотворён весь этот хрупкий, огороженный ступенчатыми горами космический сад?
Врядли.
До Потопа, по Диску ходили гиганты. Менстер, глядевший на плясавший в латуни защитной сетки светильника зайчик, сейчас бы не сказал в какой главе и стихе он читал об этом. Но это точно было где-то в его старой святой книге с серой обложкой. Правда, после того как воды схлынули, Земля оказалась пуста — но кто сказал, что они не ушли в океан? Возможно…
Нет! Боже! Не думать об этом! Не думать!
Священник, утопив лицо в ладонях, раскачивался, будто индейский шаман, вдохнувший дыма медленно сгоравших в огне дурных трав.
Иначе можно дойти до самых неизвестных пределов!
Уснуть. Просто закрыть глаза — пока действует бром и можно не думать о клыкастом черепе морского бога, с содранной кожей и выколотыми глазами, спящем на лётной палубе после сотен, выпавших на его долю, мук. Смотреть сны льда и камня. Ах, если бы это было возможно! Спать как лёд и камень. Ведь лёд и камень не обладают памятью. Застыв до состояния льда, Вильям Менстер легко бы забыл то, о чём говорили Бёрд и прочие. Забыть то, что видел сам. И больше не думать о том, что спало под термоклином, в такой же холодной, как могильная земля, воде — не замерзавшей лишь от гигантского давления и количества соли в ней. Спавшем до тех пор, пока дьявольская звенящая музыка «асдиков» не достигла его древнего мозга. Излишне любопытным операторам сонаров было так интересно — как же именно преломляется поисковая волна на разной глубине в антарктических водах…
В отличие от индейского колдуна, капеллану сейчас не требовались никакие таинственные снадобья, чтобы говорить с духами Края — психика отца Вильяма Менстера была и без того слишком слаба, а воображение, наоборот, слишком сильно, чтобы надеяться заснуть без сновидений — даже при помощи лекарств. Тем более, кажется, что его организм начал адаптироваться к постоянной ежевечерней дозе брома и действие успокоительного начало ослабевать.
Господи, спаси раба твоего….
Вой, питаемого от основного мотора, компрессора, охлаждавшего кабину до температуры льда и камня постепенно стихал. Оставался лишь шум пропеллера.
Реле времени сработало.
Наступило время исправления накопившейся ошибки курса.
Толстое, покрытое изморосью стекло кабины управления превратилось в мутное зеркало.
Из ледяной глубины зеркала смотрели разбухшие до последней степени, напитавшиеся водой и кровью, шары глаз. На сером лице — бездонный провал рта в котором в чёрных дёснах остались не все зубы. Вокруг — похожие на печёнку губы растянутые до отказа безвольно отпавшей нижней челюстью.
Вдруг, пасть, в которой исчезал весь мир, захлопнулась.
Шары из водяной слизи с вмороженными в них кровавыми нитями пытались двигаться, следя за движениями ручки управления.
Глаза. Глаза всегда оживают первыми. Надо ждать.
Время он мог измерять только текущими с его пальцев каплями ледяной воды и движениями ручки управления.
Ручка управления самолётом, ходила, словно бы сама по себе, управляемая автоматом удержания высоты. Направление полёта машине задал сам пилот — во время предыдущего пробуждения.
Пилота звали Ю.
Или, может быть, это его народ звали — Ю?
Как сквозь мутное стекло он снова видел взлёт и запуск реактора, занявшего место хвостового стрелка.
Во всяком случае, эта буква была первым, что он смог вспомнить.
Потом, будто бы строчки на чистой белой бумаге,
Пусть она будет его именем. Так как он был одним из последних из всего народа Ю, то вполне может носить это имя — как сквозь мутное стекло, он снова видел взлёт и запуск реактора, занявшего место хвостового стрелка. Сделав круг над островом, чтобы посмотреть на него в последний раз, он вновь увидел стены быстровозводимых складов, лабораторий и ангаров, в самом деле, неуместных здесь, среди древности скал острова — неуместных своей временностью и абсолютной противоположностью монументальной красоте моря. Их белые болезненные нарывы лопнули, расцвели жёлто-красными бутонами пожирающих друг друга агрессивных химикатов и высокооктанового авиатоплива. Ничего не должно было достаться врагам! Только холодная земля и скалы острова усеянного, ржавыми невзорвавшимися снарядами. Последнего острова — с которого мог взлететь последний самолёт народа, к которому принадлежал когда-то Ю. И которым он был избран для этого полёта.
Всё произошло, как отрабатывали на учебном стенде — тихоходной штурмовой птице не понадобилось даже сбрасывать с хвоста ночные истребители противника. Шприц-тюбик с радиопротектором пробил шейную артерию, тогда ещё живую и гибкую. После набора высоты и скорости, он заглушил двигатель внутреннего сгорания. Теперь вал винта вращал радиоактивный пар.
Но — Ю. Эта буква -всё, что уцелело в его памяти после долгого сна льда и камня. Наверное — это его так звали? Это было бы понятно — вспоминается при оживлении первым делом его имя. Если так, то это хорошее имя. Ему нравится.
Во всяком случае, эта буква была первым, что он смог вспомнить.
И единственным.
А значит, пусть она и будет его именем.
Впрочем, нет. Ещё в его памяти сейчас была буква «А». Взгляд пилота упал на приборную доску. Вот эта стрелочка на чёрном диске прыгала -и лишь отметка на 1000 метров не менялась. Что-то важное на ней было явно связано с буквой «А»!
Но это точно. Это было одно немногое из того, что он помнил сейчас.
Глаза всегда оттаивали первыми. Раньше памяти.
Ничего с этим не поделать.
Руки. Он снова увидел свои руки. Руки, затянутые в полопавшуюся, размокшую от внутренней воды тела и появившегося конденсата кожу лётных перчаток.
Руки, похожие на сырое, только что вытащенное из воды мясо. Руки, сдвинутые нечаянной мыслью о том, что они делали на взлёте, потянулись к давно пустой коробочке с радиопротекторами.
Температура тела поднималась медленнее, чем внутри кабины. Она и не поднимется выше определённого предела. Внутри гниющего тела Ю, внутри его мозга, чтобы замедлить убийственное действие химии и радиации реактора, будет вечно царить поздний, кружащий, снежный ледяной ноябрь… Но Ю всё равно чувствовал, полноценно чувствовал — и радовался теплу аэрозоля, подававшегося внутрь кабины похожего на тёплый снег или бесконечно сыплющийся жаркий пустынный песок.
Эта кремниевая вечно сухая жидкость вбирала в себя неизбежно появлявшуюся при оттаивании влагу. Мельчайшие капельки могли вызвать замыкание в приборах и Ю не смог бы их исправить. Витрификатор собирал их и выдувался сквозь выхлопные патрубки бездействовавшего пока что мотора.
Горячий витрификатор ускорит оттаивание остальных воспоминаний — они погружены в лёд глубже ощущений и зрения. Должно быть, так устроено потому что они были не были особенно ему нужны. Всё, что надо для управления самолётом было у него было и так — как отточенные до машинного автоматизма тысячами боёв на благо Отчизны навыки, так и его воля, несгибаемая — совсем как ещё не успевшие оттаять руки Ю.
И всё же воспоминания возвращаются к нему. Самые простые и привычные. Отключив автомат поддержания высоты, он взялся за ручку управления, развернув штурмовую птицу навстречу солнцу
— Сколько ты летишь, над ледяным океаном, Ю? Ты знаешь?
Это сумасшествие. И ничем другим оно быть не может. Единственное, что может сделать — не отвечать голосам, приходящим извне. Самолёт — машина и он ничего не может сказать пилоту, иначе как посредством стрелок на индикаторах приборной доски. И даже если самолёту вздумалось заговорить -он такой же солдат, как и Ю. Он обязан выполнить их последний приказ. Они должны достичь самого далёкого континента за океаном. Только после этого, Ю сможет посадить машину и сдаться — пусть видят его и знают. Что их города можно достать.
-Пучина. Над ней — хрупкий, ненадёжный лёд. Намокшие льдины. Снег скрывает целые глыбы из твёрдого как гранит льда — них запросто можно сломать шасси…. Зачем тебе садится, Ю? Лети…
Любой полёт должен заканчиваться. И заканчивает пилот. Этот пилот — он, Ю. Приказ следует выполнить пока ресурсы машин и организма самого Ю ещё не исчерпаны. Он должен успеть — пока его не убила радиация и химия радиопротекторов. Пока он ещё может проснуться и исправить курс.
Он вспомнил.
Ю — действительно имя! Но не его.
Тело пока ещё слушалось плохо. С трудом ворочая шеей, Ю заставил себя посмотреть на топливомер — и с удивлением увидел, что поплавок на самом верху, будто бы штурмовая птица Ю стоит с полными баками на родном аэродроме. Он повернул голову ещё на пару градусов, чтобы видеть, дополнительную панель — температура жидкого топлива в баках…. Вот в чём дело. Придётся ждать.
Самолёт решил зайти на своего пилота с другого азимута
— Посадка, Ю? Как ты можешь думать о посадке, Ю? О тепле?
В воспоминаниях Ю это было, да. Алюминиевый цилиндр. Тёплый. Запах, щиплющий в носу, вкус огня, прогоняющего холод вечно дующего ветра. Обещающий скорое тепло… где-нибудь. Он был во всём противоположен долгому сну во льдах. Даже вспомнив этот вкус и руки, подносящие термос, Ю почувствовал себя бодрее и больше не хотел спать сном льда и камня — никогда.
— Но как может думать о посадке пилот штурмовой птицы — даже не попытавшись зайти на цель?
Нет, Ю хорошо помнил про приказ. И про висящий под брюхом тупоносый стальной цилиндр.
— И не забудь, Ю, твой самолёт — это секретное оборудование. Он не должен достаться врагу.
А самый верный способ сделать так, чтобы он никому не достался — это сбросив, наконец, бомбу, полететь дальше. Перевести винт на реактор — и за край Мирового Диска. Если оттуда дуют вечные ветра и несут холод — значит, там есть на что опереться крыльям. В этой невероятной угрюмой мрачности и темноте бесконечной ночи, поющей голосом неизмеримых пространств.
— Это хорошая мысль, — заговорил Ю в пустой кабине и потянулся. Мокрый лёд хрустнул на плечах его лётной куртки. В самом деле, в ней что-то было. Лететь вечно. Самому стать северным ледяным ветром — похожим на древних, ещё не уснувших, не потерявших тогда вкус к яростной рубке и льющейся на снег человеческой крови древних богов народа Ю. Из челюстей идолов сыпались непрожеванные беззубыми каменными губами кишки ещё живых пленников….
— С размаху, о цель? — предложил он пустоте, — Может. Не сбрасывая бомбу? Проще.
Самолёт дрожит, двигатель протестующие ревёт, управление рвётся из рук — но это уже неважно. Он уходит в переходящее в падение пике, на максимальных оборотах. И падает он на невероятно высокое, никак не могущее существовать здание. Удар многотонного тела машины дробит и крушит бетон из которого оно сложено. Стальной тавр балок отрезает крылья и разрубает тело умирающей штурмовой птицы на тысячу кусков. Из расчленённого тела птицы выпадает раскалённое до температуры плавления стали металлическое яйцо реактора, растекается и загорается её огнеопасная кровь — недорасходованное Ю в последней атаке жидкое топливо. А потом, наконец, срабатывает взрыватель, всё так же, как и сто лет назад, висящей под мёртвым Ю, его личной — полубронебойной бомбы…
Погребальный костёр будет достоин их обоих.
Как хочешь. Но разве тебе не интересно — что ТАМ? Никто не знает. Наши учёные вычислили форму Диска и где конец Земли — но ведь никто не видел. Ты будешь первый, Ю, железный сын своего народа, кто отважно взглянет в этот неизведанный мрак.
— А приказ? Я исправляю курс…
Рука Ю опадает и изношенные курсовые механизмы штурмовой птицы не отмечают нужного движения на север.
Самолёт, пообещав Ю найти врага, сам исправляет курс, сам продолжает полёт на юг самостоятельно — к ониксовым горам Края. Сквозь его ржавые изношенные крылья видна Луна.
Только лучами лунного света он держится в воздухе.
Пилот не мешает своей машине.
Синяя, рокочущая как предштормовое небо — только так и красят самолёты в Военно-Морском флоте, — «Каталина» набирала скорость.
Ради увеличения дальности, с разведчика, были сняты все пулемёты и даже тяжёлая радиостанция. «Каталина» несла только оборудование для аэрофотосъемки и мягкие баки с хладоустойчивым авиатопливом.
Это был известный риск, но, по всем расчётам — она могла даже дойти до края Диска! Летчики сами предложили это — из азарта, избыточной лихости, присущего всем военным пилотам, банального желания славы или, может быть — обычного человеческого любопытства.
Это будет первый самолёт и первые люди, увидевшие что ТАМ, за Краем. По крайней мере, впервые, аэросъёмке подвергнутся загадочные ступенчатые горы Края. Это позволит сделать первоначальные выводы об их высоте и составе, слагающей их породы. Первые геологические коллекции, собранные на берегах Антарктиде, указывали возможность нахождения на континенте невероятных количеств различных кальцитовых пород — кварца, оникса, халцедона, мрамора и опала. Впрочем, следовало подождать сборки бурильной установки, прежде чем делать выводы о геологическом строении Края Диска
Наконец-то, исследовательская работа идёт как положено!
Из-за всех этих глупых поломок, а потом из-за смены позиции они потеряли слишком много времени. Но, увы, на это пришлось пойти из-за невероятного зловония, распространяемого быстро гнившими внутренними органами этого странного китообразного существа, чьё замороженное мясо, вот уже вторую неделю служит пищей для всего экипажа. Всего — кроме капеллана, давно обезумевшего от царившего везде запаха китобойного судна и постоянного приёма успокоительных до такой степени, что пришлось запереть его в каюте и прямо запретить врачу выдавать ему бром, чтобы Менстер хоть до какой-то степени пришёл в себя. Если, конечно, это было ещё возможно. Впрочем, любой приносимый ему обед, где содержалось мясо того кита — он это угадывал каким-то особым нервическим напряжением всех чувств, даже если его вкус и запах были замаскированы самыми сильными специями и добавками иных продуктов, — священник отказывался есть и сплёвывал на пол, если успевал попробовать. Приходилось носить ему галеты или готовить отдельно.
Не то, чтоб, конечно, кают-компания левиафана сильно потеряла от того, что Менстера там больше не было.
А внутренности этого четырёхглазого кита, с плечами и руками, что атаковал сначала подлодку, а потом, погрузившись и вновь выскочив из воды — ударил плечом в борт набравшего уже полный ход левиафана, пришлось всё-таки выбросить за борт, до того как было завершено полное анатомирование и описание. Вот это было по-настоящему жаль.
Было бы интересно понять — как его мышцы справляются с такими огромными длинными и тяжёлыми костями, управляя такими примитивным по строению плечевыми суставами. Возможно, конечно, играет роль подъёмная сила воды… Хотя, левое плечо и было смято ударом разогнавшегося авианосца до такой степени, что осколки раздробленной кости прошли сквозь кожу и мясо — последовавший за этим трубный вой этой твари, потряс буквально висевших над водой зенитчиков до такой степени, что они несколько минут выпускали в никуда, в океан, в зенит, магазин за магазином, пытаясь задеть, попасть ХОТЬ ВО ЧТО-НИБУДЬ. Впрочем, там даже и после глубинных бомб осталось много интересного.
Но поделать с этим ничего было уже нельзя. Изучение анатомии этого потрясающего существа пришлось прервать из-за того, что даже на холоде Края, оно гнило с ужасающей скоростью. И потому единственное, что оставалось руководителю экспедиции — приказать заспиртовать немногие, ещё не тронутые гнилью образцы кожи и тканей и избавиться от остального. Очень даже хорошо, что ещё в первый день он догадался заморозить пару тонн китового мяса — ведь потом врач подтвердил его пригодность в пищу…
Но, чёрт побери, даже этого оказалось мало — оказавшись в воде, всё это отказывалось тонуть или уплывать от «Юнайтед»! А миазмы, распространяемые гниющей плотью, не только дурно влияли на настроение экипажа, мешая ежедневным судовым работам, отдыху и поддержанию дисциплины, но и даже окисляли даже стойкую бронзу на иллюминаторах и инструментах. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как, потеряв ещё несколько часов и сколько-то тонн топлива, найти, наконец, то место, где море не будет покрыто растёкшимися на целые десятки квадратных миль чёрным полужидким жиром, гнилой кровью и потрохами, которые отказываются жрать даже здешние, вечно голодные хищные рыбы.
Впрочем, сейчас, когда отступил этот могильный смрад и из соединения контр-адмирала Круцена, наконец-то подошла могучая крутобокая «андромеда» и, своими огромными кранами, способными поднять даже танк, легко, будто бы играясь, освободила полётную палубу от огромного черепа и заранее разъятых, просушенных паяльными лампами и упакованных костей — все эти тысячи мешавших им неприятностей вроде поломки подъёмника на «Карритаке», безумного капеллана или никогда не пустовавшего из-за вечных и жестоких, происходивших по самым пустяковым поводам драк карцера, как-то разом исчезли.
Единственное, что сейчас слегка омрачало радость Бёрда — вид шуги, которую непонятное течение увлекало за собой. Конечно, прочный корпус гидросамолёта не боялся ударов мелкой ледяной каши. Мощный редан разбивал мокрый лёд, превращал и его, и воду в пену одинаково легко. Помешать взлёту это никак не могло.
Но лёд вращался вокруг его эскадры по правильной круговой траектории. Вооружённый морским биноклем, адмирал видел это отлично.
Нет, всё к лучшему. Ветер — свежий. Подъёмник — отремонтирован.
Самолёт — исправен, взлетает.
И даже Менстер…
Нет, это всё виляние Менстера! Он всё время рисовал лёд, часами всматривался в него, будто тот хранит какую-то тайну. Вон, одна и та же льдина, чем-то похожая на поднимающую к небу руки уродливую статуэтку. Её третий или четвёртый раз проносит течением мимо идущего на левом траверзе эскортного «гиринга» и она, её мерцающий блеск, изумрудный — фиолетовый — белый — изумрудный, яркий как сигнальный прожектор, так раздражает адмирала, что он уже готов радировать кэптену Бэйли, чтобы льдину расстреляли из пушек. Это вполне возможно, ледяная статуэтка достаточно крупная, чтобы послужить мишенью для четырёхдюймовок. И кто скажет что-то против такой в высшей степени внезапной, но всё же вполне законной — проверки боевой готовности. Командир соединения в своём праве. Останавливало его только то, что адмирал ясно видел себя, как бы со стороны, говорящим заветные слова в чёрный эбонитовый кружок микрофона. При этом, он и сам бы выглядел как… Менстер.
Это просто лёд. И в его форме нет никакой загадки, а просто прихоть тепла солнца и воды.
И вообще, всё это лишь буйство воображения, которое его научили легко держать в шорах флотской дисциплины ещё в Аннаполисе. Единственное, что необходимо отметить в журнале — необычность явления. Гидрология этого района, — насколько её помнит адмирал, — не отмечает здесь никаких круговых течений.
Но всё же, его корабли идут сквозь огромное кольцо из мокрой ледяной крошки. Необходимо сверится со справочниками и лоциями. Подобные явления в природе, вообще-то давно известны — и относительно, — неплохо изучены. Фактически, это тот же ледяной круг на реке, который суеверные бабки в Мэне и Скандинавии считали не то чудом божьим, не то следом чёрта. Они образуются там, где из-за неровностей речного дна возникают мощные вихревые течения, сносящие лёд в одно место. Но как такие вихревые течения могут возникнуть здесь, в океане, где глубина(Мысль адмирала листает сине-белые страницы) больше двух километров? И, кроме того — масштаб этого явления… Поле будто бы светящейся воды, замыкавшееся вокруг эскадры в почти правильный круг, простиралось до самого горизонта и в ширину превосходило любое из Великих Озёр.
— Трррраак-дах-дах-дах -да!
Мокрая циркулярная пила с каждым выстрелом, делала новый оборот, всё глубже вгрызаясь в металл крыльев. Штурмовую птицу упорно влево, а огни трассирующих возникали только с одной стороны — смазка на одной из курсовых автопушек, похоже, всё-таки окончательно превратилась камень и это орудие уже не оживёт никогда. Но Юму хватило бы даже оставшейся. В этом бою, хватило бы даже пулемёта. Если это вообще можно назвать боем — стрельбу по безоружному и беззащитному как дикий гусь, флюгу.
— Дах-дах-дах-да!
По корпусу штурмовой птицы, — и, вместе с тем, по отошедшим ото льда ушам Юма- словно бы били с размаху железной палкой. Машина была вне всякого сомнения вражеская. Юм легко узнавал эмблемы на её крыльях. Это был гидроразведчик — на это указывали очертания. Его был огромный пустой корпус словно бы притягивал все его снаряды и потому, несмотря на многочисленные попадания, вражеский флюг отказывался умирать. Наконец, несколько снарядов разорвалось в здоровенных плоских крыльях и, наверняка, перебило тяги — но серо-синяя машина всё ещё попыталась вывернуться, уйти.
Юм заскрежетал черными крошащимися зубами — его птица ещё толком не проснулась. Замороженная, она отогревалась теплом реактора, медленно оживая. Если бы температура жидкого топлива и его тела были достаточно высоки, он сейчас бы мог запустить двигатель и ему ничего бы не стоило выбрать самую выгодную позицию для стрельбы… Ледяное сердце кольнуло воображаемым, но острым теплом живой крови.
Да, вражеский флюг был медленнее его штурмовика. Да, он был безоружен.
Да, этот самолёт надо было сбить. Не потому что Ю считал его достойной целью своего последнего полёта — просто он заметил самолёт Ю и мог радировать о его приближении. Это помешало бы выполнению последнего приказа Отчизны
Двухмоторный гигант, дважды, пытался идти лоб в лоб, словно в самом деле рассчитывал протаранить быструю — но недостаточно разворотливую в реакторном режиме, с огромной бомбой на подвеске, штурмовую птицу. Юм легко ушёл от него. Это не потребовало каких-то усилий разума, хватило наработанной автоматики рук пилота. Поэтому у него было время подумать о том, кто скрывается за плексигласом…. Вернее, о тех — ведь на таком большом флюге не может быть одного? Что здесь делает эта машина? Почему она, так упорно, неуклюже качаясь, снижается, по самым ледяным глыбам, надеясь уйти хоть так — пытается уйти в сторону Края? И что это? В него? В него стреляли из сигнального пистолета. Или ему привиделись эти красные искры?
Юмо попытался представить себя — на месте пилота, управляющего расстрелянным им флюгом. Он бы использовал любой повод, чтобы посадить самолёт, не позволить штурмовой птице выполнить их приказ — и улететь за край Диска.
Неужели он был бы настолько слаб? Наверное.
Мысли Юма претерпели некоторое изменение после заморозки. Или, наоборот, его и выбрали именно потому, что он был также твёрд и чист — как здешний лёд. Он бы никогда так не подумал. Это у них слабая смешанная кровь южных рас, кровь потомков рабов Чёрной Кем — и потому их ум никогда не сможет создать технику, подобную его машине. А даже если случится чудо — в них нет воли использовать её.
Но как же им всем повезло, в этом флюге! Почему им, а не — ему Юмо?! У них два мотора, они дотянут,(Юмо понял, что, на самом деле, давно думает о том, что там, во флюге, их, как минимум, двое) У них радиостанция — они будут звать на помощь… Может, их даже будут искать.
Там, откуда они прилетели — их ждут.
Их будут искать! Обязательно. И найдут. Дадут кофе с коньяком. Отогреют.
Они не улетят за Край — а он обречён!
Даже один сброшенный металлический цилиндр со взрывчаткой ничего не изменит для истреблённого народа Ю в ходе уже проигранной ими войны. Пусть даже и весит почти две тонны, он слишком он мал. Чтобы потопить корабль им надо удачно попасть. На взлётном поле — просто останется яма. Засыпят и забудут. Сломать, расколоть весь этот мир, как фарфоровое блюдце — совсем уж не выйдет.
И Юмо искать уже некому — он последний.
Эти мысли настолько не подходили ему, что Юм не понимал -как они могли взяться в его мозгу. Они были глупы и трусливы. Он противоречили отданному приказу. Они, рождены, вне всякого сомнения, слабым вырождающимся южным мозгом и, словно бы были подхвачены, усилены, как угасающая радиоволна — ретранслятором. После чего, переизлученная чем-то очень мощным, намного сильнее раскалённых радиоламп и гигантских чаш антенн, наконец, достигла его умирающего мозга, придя откуда-то из ледяного извне. Иначе и быть не могло. Эти мысли могли принадлежать кому угодно. Но не Юмо, стойко переносившему ледяной сон и, спустя десятки пробуждений, всё ещё сохранявшему ясное сознание.
Он должен.
Если это нужно для того, чтобы выполнить приказ, для того, чтобы машина не попала в руки противника — значит, за Край!
Он был специально отобран для этого полёта, из множества добровольцев — врачами и своими, наверняка, давно погибшими в последних схватках, командирами. Всё уже решено.
Выпущенные им во вражеский флюг снаряды прошли мимо. Необъяснимое дрожание рук, необъяснимый расход драгоценного и невосполнимого запаса вооружения. Впрочем, машина противника всё больше теряла высоту и Юмо оставил её, ложась на новый на курс. Штурмовая птица начала отворачивать, летя теперь на закат.
Сейчас он направлялся туда, откуда появился этот серо-синий двухмоторник, навсегда оставляя за спиной пытавшийся остаться в воздухе неуклюжий флюг с белыми звёздами на крыльях. Не самый точный выход на цель -но у него ведь нет и не могло быть карт района боевых действий. Но какие могут карты — у края Диска, исследованного учёными пока что только чистой математикой?
Топливо — да им весь самолёт, — замёрзший вместе с ним, были наконец, согреты теплом реактора(Штурмовую птицу из-за его тяжести, всё время валило назад. Надо будет учитывать это при вводе в пикирование). Скоро наступит время понизить тепловую мощь до минимума, выводя машину из реакторного режима — и его вновь понесёт к цели ревущий ураган.
Память обо всех приборах и их назначении вернулась к Юмо окончательно.
Он проверил автоматику. Абфанггерат был, как всегда, выставлен на 1000 метров — при использовании бомбы такого калибра, самолёт надлежало начать выводить из пикирования довольно высоко, чтобы не быть сбитым собственными осколками.
И пусть в развороченной многочисленными операциями грудной клетке Юмо, вместо сердца, давно были никак не могущие сдать из-за перегрузок шестерни насоса, вращаемые энергией систем самолёта, а разогревавшийся радиоактивным теплом воспалённый мозг охлаждали спокойные холодные волны качаемого им кровераствора — он не мог допустить и малейшего шанса на неуспех. Дублирующие системы автоматона, в любом случае, уведут самолёт после атаки на безопасную высоту.
— Разве у нас на сегодня были запланированы полёты? — спешно листал журнал дежурный офицер Миши, глядя на одинокую зелёную отметку на экране локатора. В сорока милях от них что-то было. И найдя отметку о том, что на поиски невернувшегося гидроплана посылались…
Дежурный офицер Миши успокоился.
В конце концов, отметка небольшая, одиночная
Да и кто тут мог быть -кроме одного них?
Но всё же офицер Миши был добросовестным, а потому не мог просто взять и забыть об этом — и поспешил отзвониться по внутренней связи на посты зенитчиков.
Если покрутить зубчатое колёсико бинокля мёрзнущими пальцами, силуэт самолёта показался очень похожим на «Корсары» — из-за изломанных крыльев. И кофе с ромом, термосы с которым разносили по зенитным постам согласно приказу адмирала — и зенитчики за «бофорсами», пользуясь временными послаблениями, отпаивались им сверх всякой меры, не чувствуя никакого опьянения на холоде, — было тут совсем не при чём. Всё было именно так как говорили наблюдатели.
Выпущенные шасси говорили о том, что заходящий с острого курсового угла, страдающий в порывах холодных ветров, одиночный истребитель(явно потерявший свою поисковую группу) будет, всё-таки будет садиться и садиться, похоже, аварийно. Поднялась обычная суета палубных команд…
Автор: Линкор Айова
Источник: https://litclubbs.ru/writers/7788-u-holodnyh-beregov.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.э
Читайте также: