О романе Эфраима Севелы «Викинг» (1974)
Вели мне, Боже, все стерпеть. Но сердцу не вели.
Оно хранит уже теперь все горести Земли.
И разорваться может враз, и разлететься врозь.
Оно уже теперь, сейчас - почти разорвалось.
Михаил Щербаков
Когда я читаю книги Севелы, всегда поражаюсь, сколько его сердце вбирает горя и человеческой боли. Это объяснимо: писатель еврейский, а история Израиля — сплошная кровоточащая рана. Но роман «Викинг» - не про евреев.
Тема «Викинга» - необъявленная война, случившаяся сразу после великой Отечественной. Война, где литовцев полегло чуть ли не больше, чем во Вторую Мировую. Война, которую Сталин объявил маленькому народу, не желавшему радостно вступать в СССР. Вообще нее желавшему вступать в Союз и героически сопротивлявшемуся насилию огромной страны.
История лесных братьев и расправы над ними шокирует не только бесчеловечностью обеих сторон, какой-то звериной жестокостью в обжигающей гонке расправ. История присоединения Литвы впечатляет цифрами. Масштабами ненависти и ее подавления. И противоестественной бесчеловечностью, с которой истребляли друг друга те, кому предстояло 50 лет прожить в газетно-официальном мире и согласии. И если вы хотите понять, почему рассыпалась великая держава — читайте роман «Викинг». И все вопросы отпадут.
Роман написан проникновенно и горячо, не чернилами, а кровью. И это при том, что Севела — еврейский писатель, воспевающий свой народ, беззаветно преданный ему, глубоко проникший в кровь и плоть трагедии истребления людей, которых до сих пор принято ненавидеть и истреблять. Эфраим Севела простил Литве сотрудничество с гестапо во время войны, ее участие в Холокосте. Он простил Литве все за ее отчаянное, бессмысленное героическое сопротивление машине государственного террора, за войну, о которой долгое время никто не знал. Об этой войне не писали газеты, ни советские, ни антисоветские, и «Викинг» - первая книга, давшая представление о том, что происходило в мирные послевоенные годы в этом крошечном государстве. И я снимаю шляпу перед Мастером, который, презрев глубоко личные национальные мотивы, воспел народ и его героическое сопротивление, о котором в 70-е годы никто не знал.
Роман написан уже в эмиграции, в Нью-Йорке, и является плодом семи самых счастливых лет жизни писателя, проведенных в Прибалтике. Из-за государственного антисемитизма выпускник журфака Ефим Драбкин (будущий большой писатель Эфраим Севела) долго не мог найти себе работу: евреев не брали в государственные газеты. Помог счастливый случай в виде земляка, позвавшего в молодую вильнюсскую газету, набиравшую сотрудников.
Прожив семь счастливых лет в Вильнюсе, Севела всей душой полюбил Литву и ее народ, чистый, доверчивый, потерявший так много братьев и сестер, растерзанных и высланных в Сибирь в ходе той страшной войны. И не просто полюбил, а воспел в романе, пронзительном и грустном. И на мой взгляд, даже самом грустном из его произведений, столько в нем правды и понимания человеческой психологии, знания жизни и горячей памяти о том, что бессмертно. Когда я читала «Викинга», меня не покидала уверенность, что роман написан литовцем. В этом величие большого писателя, который выше национальных предрассудков и которому интересен Человек. Человек и его сложные взаимоотношения с такой хрупкой, эфемерной субстанцией, имя которой - Свобода.
В отличие от большинства произведений Севелы, написанных в форме художественного монолога, «Викинг» - классический роман, написанный от третьего лица, в центре которого — маститый литовский поэт Альгирдас Поджера, обласканный властью советский классик, чьи стихи учат в школах и воспевают в прессе. Когда-то Альгис искренне верил в советскую власть и был убежден, что для его Литвы, горячо любимой Родины, лучшая участь — быть в союзе. Режим Сметоны устраивал далеко не всех. Перспективы, открывающие беднякам новые возможности самореализации в самых разных областях, захватывали и вдохновляли. И как вбить в «упрямые литовские лбы», что выбор очевиден? Только своим примером, только своим вдохновением.
Альгис прожил страшную яркую молодость, и боролся за счастье Родины не только оружием, но и своими стихами. Но время шло, партийные блага развратили былого бунтаря, и он стал ленив, изнежен и неповоротлив, как ласточки, зимующие в теплом здании вокзала, где их подкармливают, где не грозят опасности и не надо улетать на юг.
Ласточки расслабились, разжирели и стали неуклюжими, позабыв про стремительный свой полет. Так и Поджера: расслабился, раскормился на казенных харчах и утратил живой поэтический нерв: из его стихов медленно, но верно уходит искра пламени, вдохновляющая поэтов. Он понимает это и мечтает написать что-то большое и настоящее, использовав жирных ласточек в качестве убийственной метафоры, клеймящей жирных бездарей и приспособленцев. Он мечтает стать прежним Альгисом, горящим в гуще событий с его обжигающими стихами, раскрывающими красоту родной земли, гибкость языка — стихами, сделавшими его классиком литовской литературы.
И сама жизнь предоставляет ему такую возможность. Сама судьба предоставляет ему заманчивый шанс вернуть себя, свою молодость и талант. Что выберет раскормленная ласточка? Хватит ли пыла и сил изменить сытой безопасности ради настоящего дела? Вернет ли себе оплывший викинг остроту преодоления опасности, вкус к настоящей жизни и, наконец, главное: дар живого гармоничного слова, из которого слагаются стихи?
Книга написана дивным языком и, безусловно, представляет не только исторический интерес. Особенно сильным нам показалась соотношение свободы личной с поэтическим талантом, покидающим человека, променявшего свой дар на сытую жизнь, полную самоограничений и самоцензуры. Язык мстит за себя. Язык умирает, когда человек добровольно выменивает свою свободу на спецпайки и распределители. Самобытный поэтический язык превращается в слабое подобие былой напевной лирической удали, и то, что создано в борьбе и свободе, вымирает, превращаясь в дохлые газетные штампы, за которыми ничего не стоит.
И наоборот — когда Поджера решается на подвиг возвращения себя и своей вольной, рисковой жизни викинга и поэта, он попадает в настоящий рай, наполненный особенным вдохновением, ради которого стоит жить:
«Было так хорошо и умиротворенно на душе, Альгис вдруг почувствовал себя таким счастливым и беззаботным, каким он себя уже давно не помнил. И с признательностью за то, что она побудила его на этот шаг, такой отчаянный и единственно верный, любовался Сигитой, тоже завороженной тихой прелестью южной крымской ночи, этой песней, чужой и близкой ей, потому что пели добрые и несчастные люди и с ними было спокойно и просто, как со своими, очень родными людьми. <...>
Он напишет. Он обязательно напишет. Здесь, в этом своем укрытии. Так, как не писал никогда. Будет писать без оглядки на редактора, без мысли о гонораре. Вот как эта песня. Пусть льется из души. Ни для кого. Для этих звезд, для шумящего внизу моря».
Перед нами одно из лучших описаний рая в мировой литературе. И не только рая как надежного приюта и места полной безопасности, но и точки свободы и возвращения молодости — настоящей молодости, рождающей подвиги и большую поэзию. Молодости, которая может изменит этот мир. Молодости, возвращающей крылья.