Какое интересное имя у этого города. От слов «эрзя» и «мазый», что на языке эрзя значит «красивый».
Город и правда красивый. Удивляют скульптуры гусей, шагающих друг за дружкой. Оказывается, что здешние гуси славились на всю Россию. А на этих улицах когда-то даже гусиные бои устраивали. Но самое поразительное, что тут собирали невиданные во всём мире армии до двадцати тысяч голов и гнали эту орду своим ходом на Москву и даже на Санкт-Петербург, кормить тамошних горожан. При этом перед далёкой дорогой птиц прогоняли сначала по смоляной дороге, а затем по песчаной. Таким «подкованным» гусям не страшен был никакой дальний путь.
Ступаю по плитке, считаю шаги, разглядываю веточки, разбросанные ветром тут и там. Экскурсовод, харизматичный пожилой мужчина, хранитель этого прекрасного города, извиняется за эти вот веточки и неубранные дорожки. Не люблю вылизанные дорожки. Чисто, да, но безжизненно.
Холодно, зуб на зуб не попадает. Зря я не надела шапку. Поднимаюсь по лестнице кафедрального собора Воскресения Христова, накидываю на простоволосую голову капюшон и вхожу в сердце города. Тихо.
Вдыхаю аромат ладана и елея. Наблюдаю за людьми. Тихо ходят они по залу, рассматривают стены, иконы, ставят свечки, молятся. Редкие пары шепчутся между собой.
Едем на снегоходе по застывшей реке, мимо голых деревьев и кустов. Укутанная в бушлаты, лежу среди рюкзаков, удочек и мешков. В ушах свистит и совершенно невозможно разговаривать. Да и не хочется. Снег с запахом топлива вылетает из-под гусениц бурана и обсыпает неприкрытое лицо. Щёки горят. Ночью я загадала желание – обрести наконец свой дом. Свой собственный, где я буду хозяйкой.
Приезжаем на реку, пробуриваем лунку. Первая рыба была моя. Ты злишься, а я, довольная, кидаю её на колючий лёд и наблюдаю, как медленно она замерзает и затихает.
Приезжаем домой. Отчим открывает дверь. На лице его нет очков. У ног его холщовый мешок.
— Мама умерла.
Поднимает мешок и ступает за порог.
Одна нога короче другой на восемь сантиметров. Восемь дорогих для него сантиметров, потерянных в глупой драке. Он ковыляет по лестницам. Куртка распахнута, голова не покрыта.
— Погоди, отец! Ты забыл шапку.
Но он разрубает воздух ладонью и исчезает за лестничным пролётом.
Мы сидели на лавке у большого дубового стола. Стол застлан старой клеёнкой. Грязь на ней двадцатилетней давности. Я пыталась бороться с её существованием, но махнула рукой, решив, что она почти музейный экспонат. Налёт 90-х. На столе глиняная сахарница и стеклянные кружки, подаренные твоей мамой. На одной нарисовано яблоко, на другой виноград. Я взяла себе с яблоком.
С утра напекла лепёшек. Мы брали кругляши, разрезали наполовину, затем рассекали вдоль нежную жёлтую мякоть, обмазывали её мёдом и отправляли в рот, с наслаждением запивая густым смородиновым чаем.
— Я ни за что не буду креститься!
Задумчивым взглядом ты смотришь в распахнутые рамы. За ними колышется розовое поле иван-чая.
— Когда-то тут колыхалось бескрайнее льняное поле. Синее-синее!
— Вся ваша вера – один сплошной пшик. К храму подходите, крест ведёте по груди, кланяетесь, ползаете, иконы целуете, а только за порог, так и сразу в пляс ки́даетесь! И этими вот самыми руками убиваете, воруете, избиваете. Глупые, вы думаете, что Господа в храме заперли, ладаном обложили, и он сидит там, чудненький, и ничего не видит? Нет! Бог живёт вот здесь! — показываю на грудь. — Здесь его храм, а не там, на горе! А вы на грудь крестик вешаете, а внутри-то нет ничего! Пшик!
— Ты не права. Не все такие! Просто тебе по жизни только плохиши попадались.
— Ну вот смотри, ты ведь православный, да? Так вот, слушай. Мы вместе уже четыре года, и мы не женаты. Мы же на вы. А если на вы, и спим вместе, тогда по твоей вере это блуд. Получается, ты живёшь во блуде.
— А ты что, не во блуде?
— А я нет. Я обетов никому не давала. А ты давал. Ты грешник. Давай, плохиш, посади меня на самолёт, ручкой помаши, а сам – в церковь бегом, грешки замаливать. В твоём же сердце нет места для Него, — показываю пальцем вверх, отставляю стакан и ухожу в комнату. Собираю там черновики стихов, что ты бережно хранил, рву на мелкие кусочки и кидаю в пасть прожорливой русской печи. Всё. Пшик!
Осторожно подходишь ко мне.
— Погода такая замечательная. Смотри, солнышко светит. Поехали на речку искупаемся? Вон, и Бим прибежал за нами, посмотри.
Выглядываю в окно. Точно, Бим из соседней деревни. Огромный пегий полудог опять сбежал от хозяев, засранец. Прилип к нам как банный лист.
— Ну что ж, раз Бим прибежал, тогда поехали. Только чур я первая еду.
Запрыгиваем на советские велосипеды и, крутя педали, несёмся на бешеной скорости по полузаросшей лесной дороге. Бим впереди, размахивая ушами-пропеллерами, указывает нам путь. Периодически он прыгает вбок, разгоняет невидимых зайцев и снова выныривает на дорогу.
Колёса стремительно поглотили восемь километров, и вот мы на мосту. Раздеваемся и прыгаем в воду. Раскидываю руки и ложусь на воду. Солнечные лучи щекотят ресницы и розовыми пятнами проникают сквозь веки. Как хорошо, Боже!
На обратном пути заехали в соседнюю деревню. Отдать собаку, напиться чаю, потрещать о насущном.
Михаил, кругленький лысый добряк с пузиком, и Римма –– приятной наружности, невысокая, чуть полноватая женщина.
— Вот когда я один жил, кучерявый был. А сейчас – где мои волосы, Римма?
Смеёмся. Римма кормит нас вкусным ужином. Показывает фотоальбом. Вот дочь, вот вторая, вот третья, вот внук, второй, а вот внученька, золотце!
— Женя, а ты не думаешь покреститься?
— Не-а. Я не хочу обманывать.
Смотрю в окно. Там, на пригорке, стоит полуразрушенная церковь 19-го века. Когда-то Михаил хотел восстановить её, рисовать на её стенах фрески, быть священником. Но жизнь внесла свои коррективы. Развод с первой женой, со второй, потеря сына, женитьба на Римме. Он не вместился в жёсткие канонические рамки Церкви. Даже в такие маленькие, как эта церквушка на горе.
Церковь. В царские времена люди несли туда отчаяние, радость и деньги. В советское время несли туда зерно, и божеская купель свято хранила хлеб. Со временем зерно перестали доверять церкви, и постепенно она захирела, облупилась, растеряла витражи, штукатурку и пришла в совершеннейший упадок.
В 60-х годах направили в деревню участковым милиционером одного мужичка из Татарстана. Крепкий, принципиальный, работящий. Честь по чести отработал он без малого 30 лет, пока в один из дней не вернулся с охоты за свою принципиальность. Где-то в лесу отдал душу своему Богу.
Встал вопрос, где хоронить его. Местные встали в позу:
— Не дадим хоронить на нашем кладбище.
— А он что, не наш, что ли?
— И что, новое строить?
— А кто даст разрешение на новое кладбище? У нас тут мусульман-то и нет больше. Для одного, что ль, городить? Чай, не важная птица!
— Всё равно не дадим на нашем хоронить! Встанем у входа и не пустим!
— А если похороните, выкопаем и закопаем за забором!
— Люди, что вы несёте? Какая разница, где хоронить человека? За забором тоже грех. Не по-божески это. И мужик хороший был, сколько раз он нас выручал!
— Да уж! Кого выручал, а кого… Нет, на православном всё равно нельзя! Грех будет великий. Церковь превратится в мечеть.
— Ой, да ну вас, трындите тут дальше! А мне обряжаться надо! Коров доить, кур кормить. Чешите языками дальше. Пошла я.
— Да и мне бежать надо. Малой дома один, как бы не натворил чего!
Ни к чему не пришли, так и разошлись. А утром схоронили татарина на кладбище. Закопали, помянули, покурили, вышли за калитку и забыли про него. Жизнь идёт своим чередом, кто-то рождается, кто-то умирает.
А спустя лет пять вспомнили. Гроза налетела страшная. Гремела и метала искры. Повалила несколько деревьев возле клуба, спалила пожарников сарай. И напоследок ударила по кресту на церкви. Пронзительный грохот разорвал ночное небо пополам и покатился по крышам деревенских домов. Свет в избах погас. Крест обломился и, прихватив с собой железный купол, покатился вниз по горушке, где упал на погост. Оголённая церковь круглым кирпичным сводом растерянно уставилась вверх.
Утром сельчане собрались у креста, чесали затылки, не зная, что же делать дальше.
— Вот, я же говорила, что нельзя здесь хоронить мусульманина. А вы меня не слушали. Была у нас церковь, а теперь что? Мечеть!
— Ой, да ну тебя, снова языком мелешь без толку! Помоги лучше могилки поправить, и то польза будет от тебя хоть.
Могилки поправили, забор починили, а крест, кряхтя, подняли на гору и внесли в церковь…
— Женя? — прервала мои размышления Римма.
— Да?
— Так что ты думаешь насчёт крещения? Всё же муж твой православный.
— А он не муж мне. И мне не нравится ваша вера.
— Это почему же?
— Потому что вы свои храмы превратили в ярмарки. Хочешь креститься — пожалуйста, только денежку заплати. Хочешь крестик — пожалуйста, купи. Хочешь свечку поставить — купи. Хочешь, чтобы мы вместо тебя сорок дней молились — заплати. Хочешь книжку — да, на, купи, пожалуйста.
— Ну тут я с тобой не соглашусь. Тем, кто в храме работает, тоже ведь на что-то надо храм содержать. И жить тоже.
— Вот именно, работает. А надо, чтобы служил. От сердца служил. Не за деньги.
— Ну, таких фанатиков, бескорыстных как бы, в 90-х сколько развелось, помнишь? Повыползали окаянные со всех щелей. Скольким людям они голову заморочили, ой! А скольких убили?
— Не права ты, Женька, людям вера нужна, — вступил в беседу Михаил. — Без неё нашему брату давно бы конец пришёл. Когда человеку совсем туго, куда он идёт? Правильно, в дом Господень. Только Отец Небесный выслушает, не перебивая. Вот взять даже эту церковь, сколько тайн она хранит, сколько слёз, сколько душ она спасла от черноты. Эта церковь — наш памятник. Памятник любви, скромности, чистоты, доброты, веры, памятник рода. Отца моего крестили в этой церкви, — кивает в сторону окна, — а потом и меня. И сын мой подле неё схоронен. Для меня эта церковь — память. Умрёт церковь, и меня не останется. И тебя тоже. Никого.
Я слушала Михаила и Римму и гладила их кошку.
— Трёхцветная кошка, говорят, приносит счастье. А чёрная — несчастье. А у меня по гороскопу талисман — чёрная кошка.
— Суеверие. И гороскоп – глупая, скверная книга. Ты читаешь этот бред?
— Когда тяжко, забавно почитать про свой знак. Сильные, волевые, амбициозные, целеустремленные и ля-ля-ля. Начитаешься – и всё, считай, сходил к психологу бесплатно. Можно жить дальше.
— Когда тяжко, надо в церковь идти, к Богу.
Обратно ехали в ночи. От деревни до деревни всего-то пара километров. Но каких! Днём ласковый, шебуршащий лес в это время становился жутким и дремучим. И голос приобретал скрипучий. Луна где-то шлялась за облаками, и лишь налобный фонарик робко освещал земляное крошево под ногами. Ты уехал вперёд, дорогой мой друг, и наверное уже пил чай из самовара, а я, дрожа от страха, пыталась крутить колёса по невидимой дороге. Падала в кусты, в лужи, вставала, садилась на велосипед. И снова падала. Прибежал Бим, чем дико напугал меня. Сначала тем, что гнался за мной, как собака Баскервилей, потом тем, что оббежал, а напоследок добил тем, что, повернувшись ко мне, вернул свет от моего фонаря двумя зелёными фарами. От ужаса я запищала.
— Гав!
— Бим, дурак!
Радостный, бежал он впереди и показывал дорогу, периодически останавливаясь и пугая меня своими яркими фонариками-глазами.
На следующий год приехали, но Бим не выбежал нас встречать. Во время гона задрал он чужую собаку. Хозяин завёл его за сарай и застрелил.
— Да его давно прибить надо было! — сказал лесник. — Этот сукин сын в округе всех зайцев передавил.
Всех зайцев. Передавил. Вот и вышел Бим. Весь.
Выхожу из собора, бегу догонять экскурсию, где вовсю идёт беседа и споры об Алёне Арзамасской, нашей Жанне Д'Арк семнадцатого века, свободолюбивой монахине-казачке. Местная крепостная крестьянка, насильно выданная замуж, она рано овдовела и была вынуждена принять постриг, чтобы оградить себя от домогательств со стороны помещиков. Однако её способности и воля проявились во время Разинского восстания, когда она, обрезав волосы и скрывая свой пол, стала атаманшей двухтысячного войска таких же как она крестьян, рассерженных помещичьим произволом.
Удивляюсь, как в те времена, когда женщина не имела ни права, ни голоса, когда её можно было купить, как корову, за 5 рублей, смогла собрать войско и повести за собой мужчин. Недюжинной силы физической и духовной была баба, не иначе. А её за это пытать и на костёр.
— Ведьма! — кричал народ. — Ведьма! Сжечь её! Сжечь!
А может быть, просто стоял и молился.
Ночью смотрела фильм про Николая Второго. Поразила сцена, где он молится вместе с Аликс, которая приняла православие ради мужа.
Всю оставшуюся ночь металась в постели. Не могла уснуть. Что-то ворочалось в моей душе, а что – никак не могла понять.
— Отец, скажи, если я приму православие, ты ведь не рассердишься на меня? Помнишь, как ты гонял Свидетелей Иеговы?
— Что ты. Я давно уже добрый и никому пинки под зад не раздаю, — улыбается, а взгляд серьёзный.
— Я буду рад твоему спасению. Честно.
— А духи? Наши духи. Лесные, морские, горные? Получается, я отвернусь от них.
— Не отвернёшься.
Утром отец сел в самолёт и улетел домой, на Сахалин.
— Я буду молиться за тебя, дочка.
— Я знаю.
Через месяц он умер. И некому стало молиться за меня.
По приезду домой, на Сахалин, поехала на море. Яркое солнце проводило меня до кромки воды и остановилось. Грозный туман встал стеной у входа и длинными плетьми хлестал по морю. Море дыбилось, шипело, хрипело, свистело, шептало, угрожало:
— Уходи! Уезжай! Прочь! И не возвращайся! Не возвращайся…
Я сняла ботинки и ступила в ледяную воду. Покрошила печенье, конфеты, чай, табак. Закурила сигарету.
— Чух! Чух!
Там, вдалеке, разъярённая волна с пеной у рта неслась на меня со страшной силой. Инстинктивно сделав шаг назад, я остановилась и вросла в песок. Волна, набирая скорость и силу, всё росла и росла и, долетев до меня, ударила исполинским своим кулаком по моим ногам. А затем рассыпалась, обняла их, и медленно уползла в море. А следом за ней и души. Всех, кого я любила, отступили и медленно ушли вдаль. Солнце подошло и встало со мной рядом.
Ступаю в маленький деревянный дом Аркадия Гайдара. «Республика ШКИД», моя любимая детская книга. Слушаю экскурсовода. Рано научился читать. Рано стал писать стихи. В шестнадцать лет стал командовать ротой. Это ж сколько дерзости у него было! Шестнадцать лет, совсем мальчишка по нынешним временам. Я хотела бы с ним дружить. Слушать его речь. Отвечать. Верить. Защищать.
Солнце палило с неба изо всех июльских сил. Мы ехали по пыльной грунтовой дороге. Расплавленные люди в расплавленной машине. Въехали в деревню и остановились у облупленной церкви. К стенам её приросли густые строительные леса. Леса эти поднимались выше стен, обвивали здание вокруг и выныривали у отсутствующего справа купола.
— Это последний, пятый, его отреставрируем в ближайшее время. А может и того раньше, — пробасил священник, вытаскивая тюки из машины и внося их в храм.
Поднимаемся по лестнице, заходим внутрь. Пахнет деревом, затхлостью, мочой и хлором. Пол застелен светлыми, тщательно вымытыми досками. Женщины в косынках моют окна, стены, выносят смытую воду на улицу. Парнишка на самом верху стремянки водит кисточкой по стене.
Священник приносит стулья, на одно ставит ведро из-под краски и наливает туда воду из пятилитровых бутылок. Три штуки.
Римма, держа платок с алыми розами, разводит руки в стороны. Прячась за платком, скидываю с себя сарафан и облачаюсь в длинную ситцевую рубашку. Маленькие синие цветочки рассыпались по моей груди, животу, спине, ногам. А под цветочками забегали еле видимые мурашки. Толстые стены храма свято блюдут строгую прохладу. Я задрожала, почувствовав вдруг себя жалкой. Кто я в этом мире? И что я здесь делаю?
Римма обняла меня и подвела к людям, собравшимся около батюшки.
Отче наш, Иже еси на небесех!
Да святится имя Твое;
Да приидет Царствие Твое;
Да будет воля Твоя, яко же на земли и на небеси;
Хлеб наш насущный дай нам днесь;
И остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должникам нашим;
И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукаваго.
Ибо Твое есть Царствие, и Сила, и Слава во веки веков. Аминь.
Выходим из домика Гайдара и идём к дому Максима Горького.
Толпимся в узком коридоре. Ходим по комнатам, кланяясь каждой у прохода с низкими притолоками. Первая мысль: я хотела бы здесь жить. Спать на этой постели, есть за этим столом. Ходить из комнаты в комнату, распахивая двери и вновь прикрывая их за собой. Вход. Выход. Вход. Выход. Вход. Выход. И так по кругу. Потом сесть за стол и писать, писать, писать.
Ночью приснился сон. Ем сырую рыбу. Из неё выползает длинный червь и вползает мне в рот. Хватаю его за хвост, пытаюсь вытащить, но он оказался сильным и всё равно заполз внутрь. Проснулась от тошноты. Добежала до уборной. Потом умывалась и долго не могла прийти в себя. Легла спать. Проснулась от боли в животе. Снова бегу в уборную. Кровь. Странно, на той неделе была уже. Оделась. Сходила в аптеку, купила тест. Пришла домой. Две полоски. Дрожащими руками набираю твой номер. Абонент занят. Снова набираю. Абонент занят. Но ты же знаешь, я не из тех, кто сдаётся. И тебе вечером всё равно возвращаться в дом.
— Ну что тебе?
— Я беременна.
— Это временно.
— Я беременна. Две полоски у меня, понимаешь?
— …
— Ты не рад?
— Слушай, я тут под машиной лежу, в снегу. Давай вечером приду домой, поговорим?
— Хорошо, — отвечаю ровным голосом, а саму трясёт.
Иду в постель, обнимаю кота и проваливаюсь в беспокойный сон.
Бабушка твоя стоит у порога и строго смотрит. В руках у неё мальчик. Даёт его мне в руки и командует:
— На, подмой Вову!
Вечером ты приходишь, молчишь. Рассказываю сон.
— Хорошо. Родится мальчик, назовём его Вовой.
Ночью садишься за компьютер и подаёшь заявление в загс.
Потом была скромная свадьба из тринадцати человек.
Снежным московским вечером ехали из загса в машине друга, в которой ровно год назад везли на кладбище бабушку. Друзья сидели в пустом салоне на полу, на туристических пенках. Пели песни, смеялись и подпрыгивали на ухабах. Мы сидели впереди, на единственном сиденье, которое застелили белой простынью.
Потом пили чай из самовара, с пирогами да вареньями. Играли в настольные игры, рассказывали анекдоты и много смеялись. Ты вешаешь мне на шею кулончик. Пять райских птиц сидят на ветвях Дерева жизни.
— Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым.
И во единаго Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век;
Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, несотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша.
Нас ради человек и нашего ради спасения сшедшаго с небес и воплотившагося от Духа Свята и Марии Девы и вочеловечшася.
Распятаго же за ны при Понтийстем Пилате, и страдавша, и погребенна.
И воскресшаго в третий день по Писанием.
И возшедшаго на Небеса, и седяща одесную Отца.
И паки грядущаго со славою судити живым и мертвым, Егоже Царствию не будет конца.
И в Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящего, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и сславима, глаголавшаго пророки.
Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.
Исповедую едино крещение во оставление грехов.
Чаю воскресения мертвых, и жизни будущаго века. Аминь.
Подхожу к священнику и наклоняю голову к ведру.
Он аккуратно окунает её в ведро.
Раз!
Два!
Три!
Нагретая солнцем вода бросается в уши, ноздри, мешает дышать. Тепло. Тепло. Довольно, Боже!
Выхожу на улицу, вдыхаю холодный воздух. Листики, веточки под ногами хрустят, точно валежник в лесу. Ветер бьёт по лицу. Возвращаюсь вверх по дороге. Поднимаюсь на самую высоту. Встаю у Воскресенского собора.
Сумерки уже накинули звёздную скатерть на притихший город и слегка прикусили луну.
Экскурсовод ведёт с нами беседу, показывает куда-то вдаль, на шапки храмов и монастырей, на дома, на улицы. Через час уезжаем. Мысленно обнимаю этот красивый уютный город и благодарю за гостеприимство. Мысленно обнимаю экскурсовода, надеваю на его голову шапку и прошу беречь себя. Мысленно пою песню. Слова её, отскакивая от тротуарной плитки, поднимаются вверх, высоко-высоко, где садятся на вековечное небесное дерево. Там, под этим деревом, живёт татарин и бегает Бим. Там мама обшивает моё платье мелкими синими цветами, отчим ходит на здоровых ногах, а отец молится за меня. Там маленький Аркадий Голиков читает мне стихи, стоя на табурете. Максим Горький пишет письмо Льву Толстому. Мы сидим за огромным дубовым столом, а за окном Степан Разин поднимает народ на восстание. Алёна Арзамасская собирает отряд и ведёт его к городу Темникову. Там за окном гуси бьются не на жизнь, а на смерть.
Смерть. Там, наверху, уже никто не задаётся вопросом, что же она такое. А мы задаёмся. Ищем. Находим. Поём песни. И песни эти прорастают глубоко в небо.
До свидания, Арзамас. До свидания! Твои песни крепко вросли в историю
нашей страны. Звонкие, смелые, святые. Пусть купола твои надёжные ещё много-много веков бережно хранят город. От пустоты, от темноты, от ветра, от гроз.
До свидания!
Декабрь 2023г.