Страшно и удивительно держать в своих руках маленький комочек жизни, к сотворению которого, ты подобно богу, приложил руку.
Страх проходит почти сразу вместе с мокрыми пеленками и бессонными ночами, требовательными и жалобными криками. Когда понимаешь, что что-то болит, и не можешь понять что же и помочь. Это бессилие страшно бесит и не только тебя.
Удивление продолжает радовать своим присутствием. Удивительно, как маленькие пальчики цепко и прочно, точно пиявки, непослушно вцепляются во всё, до чего могут дотянуться. И очень сосредоточенно пытаются выковырять почему-то закрывающийся твой глаз. А смех и радость в бездонных глазах?! Они такие же неподдельные и искренние, как горе и рёв по любому поводу. Обида и выпяченная нижняя губа исчезают при виде новой игрушки и еще не просохшие от слез глаза уже искрятся улыбкой.
Постоянно удивляешься той пытливости ума, с которой ты пытаешься всё что можно и нельзя открыть, вытащить, оторвать, поднести к глазам в крепко сжатом кулаке и, рассмотрев, бросить себе за спину.
Сборы в детский сад зимой… Легче снарядить космонавта для выхода на Марс! Он помогает тебе и не стягивает теплый носок, пока ты ищешь второй.
Пальцы, ладошки, запястья и такой же Рубенс на ногах – завязочки как у маленького Гаргантюа, щеки по плечам и попка клинышком, удобно ложащаяся в мою ладошку. Куда так вкусно фыркнуть после ванны и услышать твой смех.
Таблетки, микстуры, ужасные уколы, когда вместо твоей бедной попки хочется подставить свое сердце, температура, потничка, всё забывается. Остается корзина, полная свежей пахучей клубники на твоих коленях и здоровенные мамины темные очки на твоем курносом носу пуговкой. И уже несешь тебя уснувшую на нашей кровати, с длинными голенастыми ногами, свисающими из-под руки, укладываешь на постель, целуешь и подтыкаешь одеяло.
Сморгнуло время и тебя уже не добудишься в школу. Ты сидишь на кровати с закрытыми и еще спящими глазами и норовишь упасть обратно на подушку. И мать тебя несёт уже, кряхтя из ванны, завернутую в полотенце.
Школа, с годами превращающаяся из храма наука в утренний клуб по интересам. Мальчики, сначала робкие и застенчивые, с теми же годами наглеющие, но обожающие тебя, выстраиваются длинной чередой. Как на кастинге.
Такие же страдания и слезы, как от зашибленного в детстве пальчика, но уже от друзей и подруг. Телефонистка Кэт. Телефон, кажется, прирос к твоей голове и ты оставляешь его только для того, чтобы пойти и посмотреть в живую, с кем это ты там говоришь.
Наряды, тапочки, юбочки, и всё практически на одну ночь, потому что утром ты просыпаешься уже выросшая из них.
Я, также как и ты, готов был ехать с отцом куда угодно и когда угодно. Только ездили мы не на джипе, а на грузовом ГАЗ-63. Батя с матерью в кабине, а я с братанами на пахучем сене в кузове. Смотрел на тебя и тихо радовался – ты познавала мир! С мусором, комарами, плохими дорогами и едой, но с белыми грибами и нежным песочком, свежей нельмой и стерлядкой, пусть не у соленой и чистой, но мокрой воды.
Я гордился тобой, привозя с собой на игры, и хвастался перед своими друзьями также как отец нами на мотодроме. И радовался про себя втихомолку, когда видел что, баскетбол тебе тоже интересен, и ты переживаешь поражения и победы, так же как и я.
Приходя к тебе в школу, я чувствовал, что тебе приятно мое внимание, а ты старалась протащить меня по всем этажам и столовой, держа меня за руку, оглядываясь на завидовавших подруг, прижимаясь и светясь счастьем.
Мы не замечали этого и чувства бродили где-то в глубине как хороший коньяк глубоко в подземелье в старой дубовой бочке. Мы знали, что он там есть и нам на наш с тобой век хватит. Это согревало и успокаивало.
Говорят: «С глаз долой – из сердца вон!». Поговорка, якобы, такая. Это неправда. Твоё пустое место в моем сердце пугает меня своим холодом и не надо насиловать память. Она сама выдает из своего забвения давно забытые мельчайшие подробности, согревая и поддерживая меня.
Понимаю прекрасно, что тебе сейчас трудно, как никогда. И рад бы помочь, поддержать, но моего тяму хватит только на жизненные советы. Куда тянуть какой кабель – я тебе уже не подскажу. Больно шоркает по сердцу сознание своего бессилия, что я не смогу прикрыть тебя собою в трудную минуту, и я утешаю себя и мать, что ты уже большая и умная, и сама сможешь пройти по этому минному полю, со свежей, еще пахнущей краской табличкой «Жизнь».
Я старался заложить в твои гены, в твою программу, основной свой критерий – относись к людям так, как хочешь, чтобы они относились к тебе. Сам с большим трудом придерживался этого тезиса, но я честно старался и не мне судить, получилось или нет.
У тебя чистая и честная душа и дай бог, чтобы она успела обрасти панцирем друзей, до того как на твоем пути встретятся те шипастые железяки с динамитом лжи и обмана, зависти, злобы и предательства.
Ты стоишь на самой верхней точке своей жизни. Назад уже дороги нет. Зато впереди и внизу бесконечным веером уходят за горизонт тысячи дорог с ямами и ухабами, из которых тебе придется найти и пройти только одну, свою. Хочется плюнуть на всё, ударить шапкой о землю, приподнять, кряхтя пока еще легкую твою тачку и как Санчо Панса верным оруженосцем побрести вместе с тобой по этой дороге, расставляя по минам флажки и по крутым обочинам вешки. Но я уже не угонюсь за тобой и буду тебе только обузой. Так что давай, дерзай, сама! И помни там, за линией фронта, что у тебя есть теплое местечко в тылу, в холодной Сибири, где тебя всегда ждут и пытаются по этим грёбанным проводам поддержать тебя хотя бы морально, как уж получится.