Снег это замерзшие слезы. Представляете, сколько горя в мире, если надувает такие сугробы! Это природа плачет о чем-то своем. Иногда тихо и задумчиво, по-бабьи прижав платочек в кулаке ко рту. А иногда воет в голос, как по покойнику.
А больше всего мне нравится, когда она чуть всплакнув, как моя внучка, с еще мокрыми глазами и щеками, сопливым носом, начинает весело и проказливо улыбаться щербатым ртом теплого весеннего солнышка. Так хочется порадоваться вместе с ней, собрать в горсти эти две булки щек, потискать их и заглянуть в самое глубокое счастье – счастье детства!
Там десять раз разбросанные и один раз собранные чудные игрушки, облезлые деревянные кубики, красная, почти настоящая, пожарная машина с погнутой лестницей и всего одним сломанным колесом. Книжки и мама их читает перед сном. И сон наваливается быстро и сразу, потому что завтра будет еще интереснее, чем сегодня. Надо торопиться проснуться скорее завтра, чтобы нагуляться вволю и получить еще один, такой вкусный кусок белого хлеба, намазанный тонко маслом и посыпанный белым сахаром! И хлеб будет обязательно белый и свежий, с хрусткой и пахучей корочкой. Запить всё это добро молоком из трехлитрового эмалированного бидона с темными родинками отколотой эмали. Получить заслуженный подзатыльник, но так вкусно! И дернуть с гиканьем и свистом на улицу, где все пацаны уже ждут. Нам срочно надо лазить по крышам сараек. А зимой спрыгивать с них в мягкий и пушистый снег.
Мне было гораздо проще. Сначала я шел по следам братьев. В школе, в районе, в городе. Меня узнавали по фамилии и кивали головами, как же мол, знаем. Когда подрос и возраст оказался не помехой, так же кивали те, кто помнил отца и мать. И таких людей было много, очень много. Но, отец и мать померли, братья разъехались по белу свету и пришлось уже самому доказывать всем и, прежде всего самому себе, что ты достоин носить эту фамилию.
Когда спорил с совестью, и она иногда побеждала, не думал, что это еще один кирпичик к тем домам, которые построил старший брат, или еще одно крепкое рукопожатие отца и его колючий поцелуй в щеку. И даже мысли не возникало, что по моим следам пойдут мои дочери и эта фамилия будет им паролем по жизни, как когда-то и мне. Паролем, открывающим чужие двери и нечужие сердца.
И в институте, где работал перед смертью отец, четвертой слева, на аллее ветеранов войны растет могучая елка, посаженная его руками. С фамилией на табличке. С нашей фамилией, заботливо выгравированной работягами на металле. (Несколько лет назад в этой аллее ветеранов все именные таблички убрали. Но, елка стоит!)
Просишь друга, узнать на Колыме, в далеком Сусумане, не помнит ли и там кто улыбчивого и добродушного мужика, как две капли воды похожего на моего отца просто потому, что был его младшим братом. С той же фамилией. Оказывается и четверть века спустя, есть люди, которые помнят моего дядьку. Я был у него два раза уже во Владивостоке. Вы не можете себе представить чувство, с которым встречаешься с умершим 15 лет назад живым отцом! Я встречался. Дважды.
И не надо долго всматриваться в фотографии всех дочерей, чтобы заметить глаза моей матери и ее улыбку.
Снег перестал, значит, высохли чьи-то слезы. Улетели из-под окна снегири. Будем ждать скорой весны, ласкового и теплого солнышка внучкиной улыбки и крепкого мужского объятия с долгим молчаливым мощным похлопыванием по спине, потому что говорить мешает комок в горле, а смотреть в глаза этот назойливый снег.