Не было в древнем храме Хатор лучшей танцовщицы, чем Нэфэрнэйта.
Её пленительные движения, завораживающие своей неиссякаемой чудодейственной страстью, выражали законы Вселенной точнее, чем философия; мистикой и созерцательностью превосходили лучшие молитвы; искренностью и чистотой превышали сотни жертвоприношений; с легкостью достигали самых вершин и глубин богообщения.
Когда Нэфэрнэйта танцевала, то музыка не просто звучала, - нет, музыка оживала, и с упоением служила её танцу! Восторженно дарила ей свои трели флейта, влюбленно подносила свои переливы арфа, беззаветно отдавал ритмы барабанчик.
Ароматные благовония сладострастно овевали красавицу, блаженствовали от прикосновения к ней её бесчисленные драгоценные украшения, в экстазе сливались с её гибким юным телом полупрозрачные шелковые одеяния…
Но сильнее всего и всех одуревал от прелестницы один из верховных жрецов.
Изо дня в день похоть жреца разгоралась с неимоверной силой, образ полунагой Нэфэрнэйты преследовал его дни и ночи напролет. В царстве своих развратных мечтаний жрец ждал блаженного поцелуя, искал пьянящего объятья, жаждал волшебства соитья; в жарких, беспокойных, беспредельно непристойных снах он вновь и вновь видел себя овладевающим её телом, наконец-то упиваясь желаемым!
Но, возвращаясь из дурмана фантазий к постылой действительности, он сходил с ума от невозможности напитать поработившую все его существо дикую страсть к Нэфэрнэйте чем-то иным, чем лицезрением её каждодневного сакрального танца.
До одурения наслушавшись советов от аморального вина и коварного опиума, жрец решился на дерзкий шаг.
Однажды ночью он проник в комнату танцовщицы.
Пожираемый сластолюбием, он смотрел, как лунный свет ласкает обнаженную спящую красавицу. Чуть дыша, стараясь не вспугнуть жертву, он полез на её ложе.
Медленно, осторожно, тихо.
Его выдала неожиданная пьяная икота.
- Кто здесь? – всполошилась девушка. Но он,уже ничего не соображая, навалившись, жадно схватил её за грудь и часто задышал ей в лицо удушливым перегаром:
- Иди ко мне… я тебя озолочу… ты станешь главной жрицей… богиней, если захочешь!
- Отпусти меня… - беспомощно дергаясь, придушенная его тяжелой рукой, едва прохрипела она.
- Да перестань, тебе понравится, поверь! - его бесстыдные руки жадно мяли её плоть, опускаясь от высокой упругой груди к девственным бедрам, - Я такое умею… Ой!
Девушка укусила его.
Он, разъярившись, ударил ее по лицу и пленил её чистые уста смрадным поцелуем; коленом раздвинул ей ноги, и сорвав с себя пояс, обнажил орудие похоти.
Тщетно взывала к Золотой богине несчастная Нэфэрнэйта.
Или не тщетно?..
- Оставь её! - обожгло острое железо плечо жреца.
Это подруга танцовщицы, из комнаты напротив, проснувшись от громкой возни, резанула его острым кинжалом:
- Прочь отсюда! Я позову стражников! - и снова надсекла его толстую кожу.
- Ах ты сука!
В пьяном угаре жрец ловко вывернул из слабой девичьей руки кинжал и, намереваясь лишь напугать, не очень-то видя в темноте, ткнул кинжалом вперед.
Попав острием прямиком в её сердце.
Поняв, что совершил убийство, жрец мгновенно протрезвел.
- Проклятье! - стиснув зубы, выругался он.
Оглянулся на Нэфэрнэйту - та в безмолвном ужасе сидела на ложе, вся трясясь от страха, ненависти и горя.
Искушенный в изысканных интригах храма мозг преступника сработал сам собой – жрец хладнокровно вынул нож из груди мертвой девушки.
- Шлюха! - и кинул в Нэфэрнэйту (или мимо неё?) кинжал.
Она уклонилась от острия, а затем схватила кинжал и вытянула его впереди себя, думая обороняться от насильника.
- Убей и меня, если я и стану твоей, то только мертвой! – крикнула Нэфэрнэйта.
Этой глупости только и ожидал от неё лукавый жрец.
- Эй, стража! Стража! - с деланным испугом закричал он.
И злорадно подмигнул ей.
- Негодяй… - поняв, что теперь с нею будет, прошептала она.
В дверь вломились охранники, осветив комнату нервным светом факелов.
На полу, в луже крови, лежала девушка.
Над ней горевал жрец.
- Она, из ревности, пыталась убить меня! - указал он на Нэфэрнэйту, – А несчастная пожертвовала своей жизнью, преградив путь преступному клинку!
И, содрогаясь от рыданий, приник к телу убитой:
- Любимая! Как я буду жить без тебя? Я должен был бы умереть, но не ты! О, горе мне, горе! Зачем мне жить без тебя! - и, выхватив у одного из стражников меч, аж попытался убить себя.
Стражники удержали его.
- Убийца! Под маской добродетели ты скрывала грех и зло! Пусть за смерть моей возлюбленной тебя покарают боги! - проклинал жрец танцовщицу.
Нэфэрнэйта, оглушенная каскадом лжи и лицемерия, не произнесла не слова.
А утром состоялся суд. Фальшивые улики и фальшивая репутация жреца сделали своё дело - Нэфэрнэйте никто не поверил.
Судья огласил приговор:
- Ты признана виновной, причем не только в убийстве, но и в попытке уклониться от правосудия, клевеща на известного своею добродетелью и высокой духовностью жреца. Согласно законам, сейчас, в преддверии главного праздника, жрицу нельзя казнить или посадить в темницу.
Но и оставить происшедшее без должного правосудия мы не можем. Посему, дабы Маат не обрушила на нас кару за осквернение праздника, ты изгоняешься в пустыню Нуб на три дня. Если ты выживешь там – твоего обвинителя отдадут, до конца его дней, на потеху старым жрицам. Умрешь - значит, виновна. Уведите её!
Грубо вытолкнув жрицу из города, стражи наглухо заперли ворота.
Беспощадная жара пустыни Нуб, согласно древним книгам, способна убить, если надо, и бессмертного. Бескрайние шершавые пески, сквозь которые изредка прорезались острые камни, раскаленное добела небо, царапающий гортань сухой воздух, безжалостное солнце, медленно выжигающее глаза…
Два дня безмерных страданий претерпела танцовщица.
- Хатор, почему ты не слышишь меня? Смотри - ноги, танцевавшие для тебя, изодраны колючим песком; сердце, бившееся от блаженства в твоем святилище, разбито тяжестью водопада моих страданий! Руки, восхвалявшие тебя игрою на арфе, покрыты волдырями от жара пустыни! Чем я так прогневила тебя, если второй день я жива в ужасном месте, где смерть собирает щедрый урожай каждый миг?..
Она вспоминала свою прежнюю жизнь, и горькие слезы текли из её глаз.
Она шла, шла, шла. Наконец, силы покинули её.
- Смерть - одному ты незваная гостья средь празднества жизни, другому – дар, недоступный в мучении… - иссохшими губами горько произнесла изгнанница.
И упала в забытьи на песчаную жаровню.
Но и на утро третьего дня Нэфэрнэйта осталась жива, и это заново вдохнуло в неё силы: выжила – значит, неопровержимо невиновна, и добравшись до города, восторжествует над клеветником! Праздник станет для нее праздником вдвойне!
- Благодарю тебя, Хатор! - воскликнула жрица.
Не обращая внимания на свои израненные ноги и чудовищную жару, она бегом направилась к городу.
- Далеко же я забрела, в безумном бреду отчаяния…
Вот он, родной город: уже виднеются его стены. А над ними – обильный дым от жирных и тучных жертвоприношений, щедро приносимых сегодня.
Быстрее, быстрее спешит танцовщица, от радости словно обретя крылья…
И вот уже…
- О, боги! – оцепенела она.
Это оказались не стены – а руины.
Это было не празднество – а пир стервятников.
Горели не жертвы – а разграбленный, разметённый варварскою ордою, весь объятый неистовствующим огнём, её родной город горел зловонным черным дымом, отравляя небеса…
Дома более не существовало. И, безутешно рыдая, сходя с ума от горя, Нэфэрнэйта побрела в неизвестность.
Теперь её скорбный путь стал не только безрадостным, но и бесцельным.
С каждым шагом она не столько двигалась, сколько теряла жизненную силу.
Немеющие, окровавленные от огненного песка и лезвий суховея ступни ног…
Упала.
Вдох.
Глоток песка. Немощный набат истощенного сердца.
Злорадный победный шепот пустыни-убийцы.
И темнота…
- Испей воды, девочка! - услышала Нэфэрнэйта.
- Где я? - с трудом открыла она опаленные глаза.
- В часовне, посвященной руинам Храма всех Богов. Редко сюда забредают гости, я уже более трёх месяцев не видел человека… Пей, пей - это вода из благодатного источника. Она даст тебе новое дыхание и исцелит твои увечья.
- Благодарю! - напившись из кувшина, Нэфэрнэйта и в самом деле утолила не только жажду, но и адскую боль во всем теле - к ней вернулось зрение, перестали зудеть раны, - Кто ты, старик?
- Я Хуфу, последний из жрецов древнего Храма. Когда-то здесь стоял огромный город. А теперь – только небольшая капелла и моя хижина.
- Я слышала легенду об этом городе. Говорят, он исчез, когда иссохла местная река… А можно ещё воды?
- Да, да, конечно! – старик, тяжело опираясь на палку, проковылял к большому водоносу и зачерпнул для нее живительной влаги, - Пей!
Она с наслаждением, медленно опустошила кувшин.
- Давным-давно, во время войны полководца богов Гора-Ура и архидемона Небеджа, протекавшая здесь река обмелела от лучей Крылатого Солнца, – рассказывал старик, - Мои предки видели, как медленно, от жажды и неумолимо поглощавшей плодородные земли пустыни, в затянувшейся агонии, мучительно умирал город. Наконец, и сам Великий храм пал под натиском песка…
- Но отчего ты не переселился в другое место, где твоя старость не будет омрачена нищетой и тоской? Такого жреца, как ты, потомка великих подвижников благочестия, с радостью приютит любой храм!
- Пока святилище стоит, в нем должен быть хоть один жрец. Пока тело не умерло само собою, душа не в праве его покидать! Да и суеты здесь меньше, чем в нынешних храмах, больше похожих на базары, чем на святилища! Пусть за водою и скудной трапезой из молодых побегов папируса я хожу за день пути отсюда, а редкие посетители - это сбившиеся с пути полуживые караваны, часто уже без торговцев, - зато у меня полно времени для молитвы и… Но, прости, - жрец улыбнулся собственной оплошности, - Ты едва очнулась, а я уже, наверное, утомил тебя рассказами… Прости, я так давно ни с кем не разговаривал… А кто ты? Как ты оказалась в пустыне?
Нэфэрнэйта поведала свою грустную историю - о жреце, приговоре, сожженном городе:
- Я всю жизнь провела в храме, служа Хатор, - но в трудный час она никак не помогла мне! В пустыне я должна была бы умереть не от зноя и жажды, а от безверия… без веры нет смысла ни в жизни, ни в смерти, ни в темнице, ни во дворце…
Жрец внимательно её выслушал.
- В молчании богов, девочка, смысла и пользы намного больше, чем от их знамений и чудес! Что бы ты не думала сейчас о Хатор, как бы не была обижена на неё, - ты жива, свободна. А весь твой город разрушен, многие убиты, а в лучшем случае - не знаю, правда, лучше ли это? - попали в рабство. Не будь ты изгнана в пустыню, тебя ждала бы та же самая участь…
Рассудительные слова жреца смягчили самую сильную боль Нэфэрнэйты - боль от того, что её богиня оставила её. Его мудрость утолила самую сильную её жажду - жажду понимания собственного положения.
- Набирайся сил, приходи в себя - ты, действительно, много выстрадала…
Через несколько дней Нэфэрнэйта уже помогала жрецу принести воды, навела порядок в ветхой хижине, прибралась в часовне и нашла неподалеку много сухих веток – так, что впервые за многие месяцы у жреца оказался на столе ароматный, наваристый, вкусный суп из скорпионов и гадюк.
Радость старого жреца трудно описать!!!..
Прошло долгое время, прежде чем Нэфэрнэйта почувствовала непреодолимое желание танцевать. Не то чтобы она простила богиню - но, как поэт внезапно среди ночи просыпается и лихорадочно записывает хотя бы две строчки для поэмы, которые не мог найти на протяжении нескольких месяцев, как художник, встретив прекрасный пейзаж, делает на чем попало зарисовку - неприглядную основу будущего шедевра - так и Нэфэрнэйта, однажды услышав причудливый ритм падающих из переполненного сосуда о каменный пол капель воды, загорелась жаждой священнодействия.
Войдя в капеллу, поклонилась кумирам.
И, отбивая себе ритм двумя палочками, начала танец…