Мемуар
В деревне растёшь вместе и иногда наряду с цыплятами, гусятами и телятами.
По весне в деревенских пабликах выкладывают цены на молодняк птицы. ...Бройлеры... кормодень, в гофротаре, вывод 20-25 марта — по 50 суточных цыплят в коробке, по 50-100 рублей за голову.
Для птицефабрики этот желтый пока ещё красивый пушистый комочек — всего лишь бывшее яйцо, расчет корма и электрического тепла.
Для тебя — конкурент: только что ты был первым и единственным внуком у бабушки и любовью, вниманием всей семьи.
И тут вся печка загромождена шумными вонючими гофрокартонными ящиками — не заберешься и валенки сухие и тёплые не достанешь. И вообще там не ходи и никого в руки не бери - стиснешь, жрать перестанет!
Дедушка вешает внутри мокнущей и полной писка коробки лампочку-«наседку» — источник света, тепла и любви. Бабушка ставит на обкаканное и покрытое желтыми крупинками проса дно ящика блюдечки с перевернутой чашкой — поильник и кормильник.
Руками таких приятеньких и желтеньких трогать нельзя, особенно брать на руки и делать «центрифугу»: когда ты вращаешь в руке вокруг своего тела маленького космонавта-испытателя, он обсирается на тебя и, может даже сдохнуть.
Они, конечно, и так дохнут — затоптанные, заклёванные братьями, бабушка только успевает убирать. Я честно не трогал!
Вне подозрений только кошак — кровожадно сверкающий глазом и предусмотрительно изгнанный «Праааась, хайваан! Не ходи тут, кит моннан!» на улицу до апреля-мая.
Он вместе с вороной своё возьмёт, когда их вывалят на зеленую травку иди забудут закрыть читлéк— клетушку, сделанную из решетки от комбайна, через которую просеивается зерно: металлический тонкий лист с длинными прямоугольными прорезями.
Чуть раньше - в феврале - Первый внук Шомил уже конкурировал за бабушкину любовь с телёнком: его краснорыжего принесли от мамы в тепло домашнее из сарая, чтобы поставить на хлипкие копытца в углу. О нём напоминает только легкая вонь под вернувшейся назад, на вешалку, пальто и гремучее кольцо для привязи, прибитое на загнутый гвоздь-шпильку к одному из нижних брёвен. Я туда потом продевал поясок от бабушкиного бумазейного халата.
Один раз я застал новорожденных ягнят, их не привязывали, а клали за картонно-табуреточную выгородку и отпаивали молочным обратом из черной резиновой соски — гораздо большего размера и грубой фактуры, чем была моя, которую, получается я ещё хорошо помнил, раз мог сравнивать. Мъе-ъе-ъе. Их вернули в сарай сразу как они научились какать зелёным горошком.
Цыплята, заметно поредев за апрель, заметно же теряют обаяние, превратившись в облезлых подростков с белесыми перьями и пролысинами, в которые видны трепещущие нежные розовые тельца с заметным сердцебиением.
Они хоть и облезлые, но жаркие, я их, конечно, трогал, но больше не крутил вокруг себя и не стискивал. Отбор в космонавты прошли не цыплята, а котята, пока не было дома взрослых женщин и кошек, исцарапав и обосрав меня жиденько с головы до ног. Такой вот бесконтактный зоопарк 1979 года
Скоро май, и сотни подросших птиц ещё дома, занимают всё предпечье и только ночью перестают галдеть, затихнув одновременно.
И бабушка («Хащапа! Хащапау!», точнее Хадича-апа, в переводе с алкососедского) полностью снова моя, Первого Внука.