Люди мечтают об отдыхе у моря. Меня это удивляло. Правда, по молодости и сам я несколько раз поддался соблазну поваляться на морском берегу.
Однажды — давным-давно — мне предложили «горящую» путевку на базу отдыха знаменитой китобойной флотилии «Слава», и я со щенячьей радостью помчался к «самому синему в мире» Черному морю. Но возле Одессы, где отдыхали китобои, оно оказалось ужасно грязным. Невелико, знаете ли, удовольствие купаться среди радужных мазутных разводов и всякого мусора. Не понравилось мне Черное море.
Не понравилось поздней и Балтийское. Угодил на побережье Финского залива в дождливое время. Было сыро, серо, неуютно.
Потом случилось пожить некоторое время у моря Ядрана — так сербы и хорваты называют Адриатическое море. Попал я туда в составе молодежной туристской группы. Это было как раз в ту пору, когда отношения между нашей страной и Югославией, омраченные расхождением Сталина и Тито во взглядах, наладились, и обе стороны чувствовали себя как влюбленная пара после глупой ссоры. Югославы среднего возраста, хорошо помнившие войну с «немчинами», узнав, что мы — из России, тут же принимались на смешанном сербско-хорватско-русском наречии высказывать приязнь к нам.
Во время первой же нашей прогулки по Белграду пожилой серб, услышав русскую речь, заговорил с нами и едва не затащил всю группу — тридцать человек — в кафе, чтобы поднять за его счет по чарочке сливовицы во имя дружбы народов. Мы благоразумно отказались от угощения. Нас уже и так слегка пошатывало: встречающая сторона за завтраком предложила пару тостов за советско-югославское братство, и мы познали силу сливовицы — родственницы нашей сорокоградусной злодейки.
Что касается лично меня, я был в полном кайфе, потому что после завтрака вызвался сходить с нашим гидом в банк для получения по дорожному чеку местных денег на всю группу. В Югославии в это время ходили и старые динары, постепенно изымавшиеся из обращения, и новые, подорожавшие в тысячу раз. Мне в банке почему-то выдали старые динары, и я впервые в жизни подержал в руках денежную сумму, выражаемую семизначной цифрой. Гид убедил меня в необходимости отметить успешный исход финансовой операции в соседнем баре еще одной чарочкой сливовицы. Представьте теперь себе дурачка, идущего по людной белградской улице с блаженной улыбкой на лице и несколькими миллионами динаров, завернутых в газету под мышкой.
Нас, как внезапно застигнутых штормом моряков, носило по бурным волнам разливанного моря крепких напитков. На следующий день группу повезли в сельскую общину и завели в хранилище вин, в котором стояли высокие чаны емкостью, как нам сообщили, по 40 тысяч литров. Хозяева, может быть, смеха ради закинули в них концы тоненьких резиновых шлангов и предложили нам продегустировать их продукцию, высасывая ее с помощью этих шлангов. Один из наших парней так насосался вин разных сортов, что лег около чана и уснул. Пришлось нашему руководителю вечером побеседовать с членами группы в строгих тонах, дабы не пали мы жертвами югославского гостеприимства.
После недельной поездки по стране нас высадили на берегу моря Ядрана в безлюдном молодежном лагере близ небольшого курортного городка и сказали:
— Вот бунгало, где вы можете разместиться по своему усмотрению, вот лодки, если вам захочется поплавать по морю, вон столовая, где вас будут кормить, живите как вам заблагорассудится, отдыхайте...
Когда разместились, вся группа, издавая восторженные крики, кинулась купаться. Стоял октябрь, курортный сезон завершался, поэтому лагерь и пустовал. Но было еще тепло, как у нас, скажем, в конце августа. Море, удивительно чистое и прозрачное, — можно было сверху пересчитать донные камешки даже на десятиметровой глубине, — приняло нас в ласковое объятие, и ребята наши и девчата, перевернувшись на спины, постанывали от удовольствия. То и дело слышалось:
— Господи, хорошо-то как!
Мы попали в рай. Впечатление усиливалось тем, что в некотором отдалении от нашего берега был расположен островок, облюбованный нудистами. По нему граждане обоих полов расхаживали в костюмах Адама и Евы. Эта невероятная для воспитанников комсомола картина дня два вызывала у нас жгучий интерес, мы даже стали опасливо подплывать к этому островку на лодках, чтобы поглазеть на диких людей с близкого расстояния. Они не обращали на нас никакого внимания, и, в конце концов, смотреть на них нам наскучило. Да и вообще, долго жить в раю оказалось скучновато, нам чего-то стало не хватать. Чего — осознали несколько позже. После того, как побывали в гостях у Марко.
Кто-то обнаружил в столовой эстафетную тетрадь, в которой предыдущие группы наших молодых соотечественников оставили записи о своем здешнем житье-бытье. И чуть ли не во всех записях упоминался некий Марко. «Не имей сто рублей — подружись с Марко!» — перефразировал кто-то известную русскую пословицу.
Кто такой этот Марко? Выяснилось, что так зовут виноградаря, хозяйствующего по-соседству, — крестьянина-единоличника, по нашим тогдашним понятиям, а сказать по-нынешнему — фермера. Его усадьба была расположена на холме, возвышавшемся примерно в километре от лагеря. Туда вела тропинка, протоптанная, надо полагать, туристами.
А почему бы не сходить к Марко и нам? Интересно же посмотреть, как живет югославский крестьянин, тем более что он, судя по записям в эстафетной тетради, встречает туристов очень радушно. Собрались мы, восьмеро парней, и пошли...
На плоской вершине холма рядом с домом и хозяйственными строениями, крытыми красной, как и почва в тех местах, черепицей, высокий, сухощавый мужчина средних лет обрабатывал междурядья виноградника. Вспахивал землю, представьте себе, деревянной сохой — прежде мне доводилось видеть это древнее земледельческое орудие лишь в музейной экспозиции. Пахарь, увидев нас, приветливо помахал рукой, быстренько распряг лошадь, умылся у висевшего на столбике умывальника и, подойдя к нам, поздоровался по-русски. Так мы познакомились с Марко. Он, оказалось, неплохо владеет русским языком и осведомлен о том, что в молодежном лагере остановилась на отдых очередная группа туристов из Советского Союза. Марко гостеприимным жестом пригласил всех нас за сколоченный перед домом длинный дощатый стол и весело крикнул:
— Даница, вина!
Спустя несколько минут из дома вышла очень похожая на него чернобровая девушка лет шестнадцати с глиняным кувшином и керамическими кружками на подносе. Поставила поднос на стол, окинула нас дружелюбным взглядом, встала в сторонке. Мы замерли в восторге: девушка была чудо как хороша. Уж и не знаю, с чем сравнить ее прелестное лицо — разве что с сиявшим внизу лучезарным морем. Даница не произнесла ни слова, но одно лишь ее присутствие вызывало ощущение нежданного праздника, и мы с удовольствием потянулись к разлитому хозяином по кружкам вину.
— Оно молодое, еще не очень крепкое, можно пить не опасаясь последствий, — сказал Марко, широко улыбнувшись. — Ну, за нашу встречу!
После первой же кружки завязался непринужденный разговор. Вскоре мы уже знали, что землю здесь Марко получил бесплатно за заслуги в войне с фашистами, что виноградник у него сравнительно небольшой — дал этой осенью три тысячи литров вина, есть в округе хозяева, которые запасли и пять, и восемь тысяч литров, но ему достаточно и того, что имеет. А почему он пашет землю сохой? Нет средств, чтобы купить небольшой трактор с плугом? Сохой — выгодней, ответил Марко. Можно бы купить трактор вскладчину с соседями, но тогда придется расширить междурядья в винограднике, тогда лозы и, значит, урожая будет меньше.
После второй кружки Марко поинтересовался:
— Где в Советском Союзе вы живете, в каких краях?
— В Башкирии.
— Башкирия... Это, кажется, республика на Урале, так?
— Ну да. У нас ведь много разных народов. Вот и у вас тоже — сербы, хорваты, черногорцы...
— Не люблю хорватов, — сказал Марко, нахмурившись. — Они против нас на стороне фашистов воевали. Вот черногорцы — верные люди. — И засмеялся: — Знаете, что они о себе говорят? «Нас вместе с русскими двести миллионов!» Многие считают: если человек живет в России, значит, он русский.
— Марко, ты хорошо говоришь по-русски. Специально учился?
— Да нет. Просто часто встречался с людьми из вашей страны, жизнь научила. Началось это еще во время войны. Мне было тогда двадцать лет. К нам ваши присылали связников, надо было объясняться с ними, а когда Црвенна — Красная, значит, Армия вступила на нашу территорию, мы сражались с врагом бок о бок вместе с ней. Мой отряд разведчиков придали вашей дивизии, я подружился с командиром разведроты капитаном Амосовым. И дело у нас было общее, и за стол садились вместе. Сергей рассказывал мне о своем Урале, и, кстати, о башкирах я впервые услышал от него. Славный был человек капитан Амосов...
— Почему — был?
Марко погрустнел.
— Он погиб в бою за Белград. Много ваших тогда погибло, а наших — еще больше. Мы же за освобождение своей столицы сражались. Сергея до этого ранило в ногу, не очень тяжело, от госпиталя он отказался, а ходить — больно, он приспособился ездить верхом на лошади. — Тут Марко опять засмеялся. — Немцы, увидев верхового, открывали огонь из минометов, а Сергей в ответ — мать вашу перемать!.. О, слышали бы вы, как виртуозно он крыл фрицев! Да... А в хорошем настроении любил петь. В застолье чаще всего пел о девушке Катюше. Вы знаете эту песню?
— Конечно!
— Давайте споем ее в память о моем друге!
Мы обратили взгляды на Ваню Солнцева. Тезка и однофамилец героя знаменитой повести Катаева «Сын полка» играл в Уфе в небольшом оркестре филармонии на трубе, — не певец, но как на человека из артистического круга еще в начале нашей поездки на него была возложена обязанность запевалы. Ваня прокашлялся и запел «Катюшу», остальные, включая и нашего гостеприимного хозяина, дружно его поддержали. Поплыла в предвечерней тишине над морем Ядрана мелодия, чрезвычайно популярная в ту пору во всей Европе.
По знаку взволнованного отца Даница принесла еще один кувшин вина. Марко, как ни странно, захмелел быстрее всех сидевших за столом, должно быть, оттого, что был усталый после работы в винограднике. Его глаза радостно блестели, на лице было написано, что он готов перецеловать всех нас и спеть еще. Да и мы уже вошли во вкус. Охотно спели пользовавшуюся в послевоенные годы большим успехом песню «Под звездами Балканскими», затем «Летят перелетные птицы». Марко воодушевленно вплетал свой хрипловатый голос в хор наших голосов, энергичными кивками подтверждая свое согласие и с тем, что «а Россия лучше всех», и с тем, что «не нужен нам берег турецкий и Африка нам не нужна».
Свечерело. Пора было нам и честь знать. На прощание поочередно обнялись с растроганным встречей хозяином. Я, казначей группы, тихонько спросил у него, сколько мы должны за угощение.
— Да ты что! — обиделся Марко. — Я с русских денег не беру! Приходите еще, буду очень-очень рад!
По мере того, как мы спускались с холма, возвращаясь в свой лагерь, возбуждение, охватившее нас за столом у Марко, спадало. Некоторое время шагали молча, и вдруг Ваня Солнцев сказал:
— Знаете, ребята, в гостях хорошо, а дома все-таки лучше. Я хочу домой...
И словно какое-то поветрие накатило на нас. Послышалось:
— И я!
— И я!..
— У нас сейчас листопад, — мечтательно продолжал Ваня. — Помните, как сыплются листья с лип у оперного театра, как шуршат, когда идешь по ним?
— Я живу на круче у Белой, — подхватил кто-то его слова, — глянешь осенью от нас на Забелье — такая там красота! Как у Пушкина: «в багрец и золото одетые леса...»
Все задумались, должно быть, вспоминая дорогие им места. Так вот чего нам стало не хватать — родной земли под ногами!
Я читал в разных книгах, что людей, надолго или навсегда разлучившихся с Родиной, мучает неизбывная тоска, называется это ностальгией. Наше путешествие было рассчитано всего лишь на две недели, и все-таки где-то на одиннадцатый-двенадцатый день я почувствовал смутное беспокойство, перераставшее в томление души. Она пресытилась видами и красками пусть и дружественной, но чужой страны, возникло еще не облеченное в слова желание скорее вернуться домой. Ваня высказал это оказавшееся общим для нас всех, подогретое спетыми у Марко песнями желание.
Продолжая начатый Ваней разговор, я сказал:
— Здесь красиво, но на Белой есть места и покрасивей, а ее верховья — просто сказка...
Сказал так, и прежде всего дивного дива в той сказке вспомнилось мне маленькое чудо природы в первозданном роскошном обрамлении — впадающий в Белую ручей Акавас. Вспомнилось столь отчетливо и зазывно, что сердце у меня на миг замерло, затем забилось учащенно. Акавас, Акавас... Я покатал это слово во рту, словно галечку, вынутую из хрустально чистой воды горного ручья, и подумал, что больше, пожалуй, ни к каким морям ездить не буду — лучше проводить отпуск у себя на Белой, там не соскучишься, не затоскуешь...
Вот, собственно и вся история, связанная с поездкой в Югославию. Она не имеет прямого отношения к другой истории, к которой сейчас перейду. Но эти две истории живут в моей памяти рядом, наверно, потому, что мысль, пришедшая мне в голову там, у моря Ядрана, оказалась стойкой: шесть последующих отпусков я провел у милого моему сердцу Акаваса.
О том, как я открыл для себя этот очаровательный уголок родной земли и как его лишился, и пойдет речь дальше.
Оригинал публикации находится на сайте журнала "Бельские просторы"
Автор: Марсель Гафуров
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого.