Я родилась12 марта 1936 года. В Тихвине. Мама сюда приехала рожать.
Очень помню хорошо начало войны. Мы с мамой в этот день собирались ехать в Ораниенбаум. Мама нас одела. Мы жили в Ленинграде угол Садовой и Маклина. Вышли на улицу и на перекрёстке репродуктор, толпа народа. Так мы узнали, что началась война. Вернулись в квартиру. Жили с тётушкой, она со своей дочкой и мама с нами двумя. Растерянность такая. Напротив нашего дома, это Маклина, 50, напротив нашего дома булочная и ещё один магазин. Очереди громадные образовались. Но мы с тётушкой побежали. Что они купили, не знаю, не помню. Вот так вот для меня началась война.
Дома у нас запасов больших не было. Так, немножко только.
И начались обстрелы, бомбёжки. Нас каждый день провожали в бомбоубежище. Приходили люди, санитары, и военные тоже иногда приходили. Я даже не помню, но помню что нас… Раз мы сходили, два, три, ходили часто. Недалеко от нашего дома было бомбоубежище. Потом мама [сказала]: «Так надоело ходить. Давайте посидим мы в прихожей». А там такой выступ был, старинная квартира… там раз, два, три, пять комнат было. Это коммунальная квартира, у тётушки была комната. Мы не пошли. Сели под телефон. Мамы нас к себе прижали – в случае чего, если чтоб всех вместе… В этот день в бомбоубежище попала бомба. Вот нас это спасло. А потом моей сестре было 6 месяцев, самая маленькая совсем, мама пелёнки сушила под собой. Воды не было. Тётушка ходила на Неву, мы недалеко жили там от Невы. Она приходила, бидончиками приносила. Таких запасов не было, канистр там никаких, бидончиком приносила. Однажды я с тётушкой пошла за водой на Неву. И там такая узкая полосочка, и она ходила с поварёшкой, потому что не достать было никак. Толстый лёд был. Она вставала на колени, доставала воду этой поварёшкой, в бидончик наливала. Трамвай не ходили. Всё пешком.
И ещё мне очень, очень запомнилось, как мы ходили в столовую по талонам. Это мы когда ещё в Ленинграде жили до отъезда, давали талоны. Мы на Садовой жили, а там у Аларчина моста была столовая. Аларчин мост недалеко. Вот мама с двумя ребятишками, тётя Хена со своей дочкой, мы пришли, нас накормили. Мы вышли из столовой и обстрел. Легли на тротуар. Мама с тётей нас в серединку положила, а сами с боков прижались. Слава Богу, всё нас пронесло.
Ну, конечно, самое страшное – маленький кусочек хлеба, 125 грамм на день. Моя сестра вот двоюродная, ей было три года, она встанет около шкафа и кричит: «Мамочка, – вот это я хорошо помню, – мамочка, дай мне хлеба!» И тётя Хена свой отдавала ей, ну там хоть кусочек, но отдавала. Вот.
Ещё мне что запомнилось, комната у тетушки была восемнадцать метров и стояла буржуйка, труба выходила в окно. Мы у этой буржуйки всё время грелись, холодно было. Ни отопления не было, ни воды не было. Сначала какие-то дрова были, ходили они что-то там собирали, кое-какие книги жгли, но хорошие книги мама ни одной не сожгла, Поэтому когда мы вернулись с Алтайского края, то они были живы. Вернулись мы в 1944 году. Мама работала в совхозе, а здесь, в Тихвине, она уже работала в военной цензуре, до эвакуации не работала, потому что был маленький ребёнок, шесть месяцев.
Помню ещё когда мы встречали Новый год, то нам принесли по одной мандаринке, детям. Мы были рады очень. Это Новый год с 41-го на 42-й. Но есть хотелось всегда. Вот это я помню хорошо очень.
Вот самые такие яркие воспоминания о блокаде.
Потом мама моя не смогла ходить, у неё ноги распухли. И нас осенью 43-го года предложили нам уехать. Тётушки и мама согласились.
Когда мы выезжали из Ленинграда, помогали матросы. И у тётушки была семья военнослужащего, и наш отец служил, под Ленинградом. Он за всё время только один раз приезжал и привёз нам жмых, такой большой кусок. Это для лошадей было, но нам казалось так вкусно. Это было один раз только за всё время. Хлеб мама делила, так вот разрезала, потом поперёк, и получались маленькие-маленькие кусочки. Нам хотелось чего-то сладкого. Мама говорила, «Вот вы прожуйте 33 раза и будет как конфетка». Мы пробовали и нам казалось, что сладко.
Мы доехали – не помню, как называется место, мы доехали до берега. Там нас на машины… Довезли до Ладоги. С Ладоги посадили нас на баржи. Вот это я помню хорошо – как мы на баржу сели. И вещи… сказали взять только самое необходимое. На первой барже вещи, на второй – люди, на третьей опять вещи. И что Вы думаете, обстрел, и первую баржу, и третью разбомбило. Мы выехали на берег, ну в Кобону уже. И солдаты, матросы баграми – недалеко от берега было – баграми вытаскивали. И вот вытащат и кричат: «Чьё?» Мама узнала свою плетёную корзинку. Там было бельё сложено, а с неё всё течёт. Ну, тут на берегу, какой-то день был такой спокойный, мы высушили. Посадили нас в эшелон, и мы поехали в Алтайский край.
Проезжали Тихвин. Бабушка с дедушкой прибежали на остановку, принесли чугунок картошки, такой чугунный, горячий. Давали нам… Всё время врач была в вагоне, всё время [говорила]: «Не ешьте, не ешьте. Только не ешьте». Ну, понемножку.
Приехали мы в Барнаул. В Барнауле нас встретили и распределили. Нас послали в совхоз имени Тельмана. Это 70 километров от Барнаула. Мы на телегах доехали до этого совхоза. Почти всех разобрали, маму не берут. Она лежит, маленький ребёнок, я тут ещё верчусь под ногами. А потом какая-то женщина сказала: «Ладно, я возьму». Мы жили у этой женщины. Когда мама была жива, я не спросила ни фамилии, ни где жили, Ну, знаете, какие мы были дети, ничего не надо было. Мама переписывалась с ними, а мы связь не поддерживали.. Вот это самое такое яркое.
В Алтайском крае к нам относились очень хорошо, внимательно, по-человечески. Очень по-доброму встречали. Всё по-человечески. Никогда никаких не было ни трений, ничего. И заботились очень. Мы в простой крестянской семье жили. Они работали все, мама тоже на поля ходила, и тётушка. Нас оставляли одних. Мама работала где-то на полях, она была коммунистом, какие-то собрания проводила, это я не помню. Но очень запомнилась, когда они уходили, нас закрывали на заложечку и щепочку ставили, никаких замков, ничего не было. Там более-менее жили. Но все, что было, вещи какие получше, всё поменяла. Когда лето было, хозяйка угощала нас и картошкой, и тыквой, и кукурузой, этим всем угощала.
Нам отец прислал вызов вернуться, с фронта прислал. Бумага такая была, что возвращайтесь. И мы по этой бумаге выезжали, а ещё война не кончилось. Это был 44-й год. Мы поехали в Тихвин. Так мы тут и остались, потому что тётушка приехала в Ленинград. Эта комната была не наша. Это была тётушкина комната. Тётушка работала на фабрике, где изготовлялись макароны, лапша, но вынести было ничего нельзя. И никто ничего не приносил. Тётушка там стала жить, а мы в Тихвине. Наша квартира была в Кингисеппе. Когда мы оттуда уехали, мама выписалась перед перед войной, как-то тут тревожно было. «Да поезжай в Ленинград, вместе легче». Сейчас тётина дочка там живёт. А мы поехали в Тихвин, сюда. Отец у нас служил, а мы остались у бабушки с дедушкой и жили на Социалистической, 5, я тут и в школу пошла.
Мы уже были в Тихвине. Ещё мамина сестра приехала с Дальнего Востока с с тремя ребятишками, и маленький самый был. Я ходила на молочную кухню ему за едой. И вот пошла на кухню, она была где-то на Карла Маркса. И вдруг обстрел, мне казалось, обстрел, а оказывается это была пальба в честь победы. Я подходила к дому, на Социалистическую завернула. И забабахало всё. Я шла с этой кашей. Она в кружке у меня была, я кружку перевернула, каша вся вылилась. Я пришла: «Обстрел». Я думала, что это обстрел начался, что война продолжается, бомбёжка. Мама сказала: «Это не обстрел. Это Победа». Вот это я очень хорошо помню тоже. Это был сорок пятый.
Когда Тихвин оккупировали немцы и об этом узнали, мама очень переживала, а тётя Хена упала в обморок. Там были бабушка с дедушкой, их родители. Бабушка рассказывала, как они собирались, когда они ушли в Труфаново, шли пешком. Саночки у них были. Она бегает по кухне. Дед говорит: «Давай ты быстрее!» А она с самоваром. «Куда тебе самовар! Ты клади вещи необходимые». Но она самовар всё-таки пихнула на санки. И они пошли пешком в Труфаново. Самовар обратно привезли. Этот самовар медный был. Я его начищала. Клюквой натру, потом песком, а он всегда блестел. Это моя была обязанность. Бабушку звали Елена Александровна, Лия Залмовна. Дедушку Борис Вениаминович. Он работал слесарем на лехохимическом заводе. Детей было шестеро – 4 дочери, Софья (моя мама), Хена, Шура и Женя, 2 сына, Беня и Матвей.
Я в сентябре 44-го пошла в школу. Школа наша была в педучилище. Лидия Леонтьевна Лермонтова нас вела, первый класс, деревянное здание двухэтажное, а потом нас перевели. Мы что-то около полугода проучились и нас перевели на МОПРа, и мы первый класс заканчивали там, в каменном здании слева, к пруду. Второй класс нас взяла Клавдия Ивановна Буева, и мы учились на Пионерской. Такое длинное деревянное здание было.
Домов сожжено было в Тихвине много . И ещё знаете, что помню в Тихвине – как на Гостином дворе работали немцы, они восстанавливали Гостиный. Вот это я помню, но знаете злобности в лицах не было. Они спокойно так смотрели. И с нашей не было.
Раньше я ходила и в 4-ю школу, и в 6-ю, а сейчас я не буду. Вот я с Вами так спокойно говорил. Там я начинаю волноваться.
Воспоминания Г.В. Мустафиной: видео.