Левый и правый пути

Предлагаемый текст - глава из моей книги "Революция для своих" (2020).

Две опасности угрожают миру: порядок и беспорядок

Поль Валери

Две политические парадигмы

В историческом развитии есть два условных пути – левый и правый. Левизна и правизна позиции выражается во взглядах на роль субъекта в культуре, политике и экономике. Главное их отличие – выбор между приоритетом свободы (левый путь) или воли (правый путь). Свобода – это пустота, а воля – заполнение этой пустоты, постановка целей, определение смыслов. Левые – люди свободы без воли (а значит, они склонны к жизни в зоне комфорта), а правые – люди воли, колыбелью которой является свобода.

Свобода только формирует субъекта, дает ему возможности родиться, а воля проявляет его сущность. Свобода – это как учеба, а воля – сдача экзамена. *(Чтобы понять их отличие, полезно прочесть мою книгу «Парадоксы свободы», где в частности описаны взаимоотношения свободы и воли). В идеале, при наличии гармонии, свобода создает пространство для воли, а воля, реализуясь, расширяет границы свободы. Подпитывая друг друга, они совершают любое эволюционное преобразование мира.

Свобода и воля находятся в диалогической связи, поэтому по отдельности ведут себя аномально. Свобода без собственной воли выливается в распад общества и личности (атомизация), так как только своя воля является «точкой сборки» субъектности. Если своей воли нет, ее место замещает чужая - воля природы, воля коллектива, или воля «высоких технологий» (об этом см. также «Зверь, выходящий из Я-Мы»). Поэтому левым близки идеи Гегеля, а правые – по преимуществу кантианцы. Для «правильных» левых воля – трасцендентная сила, управляющая программа, которой следует индивид. Для «правильных» правых она – субъектное имманентное начало, а потому – личная проблема, продукт цепи выборов. Хотя здесь возможны варианты. Например, следующий путем религиозной идеи правый ограничивает свою волю, принимая роль личинки, не стремящейся обрести личность. Но все-таки правый взаимодействует в своем психическом мире с богом как с субъектом, а левый никакой субъектности выше себя не видит. Раз нет идеального образца субъектности, она становится аморфной.

Следует понимать, что на левой и правой ветвях большого политического древа наросло достаточно плодов и разные форки левой или правой парадигмы могут отличаться как дети двух матерей и большого числа отцов.

Во-первых, нужно иметь в виду идеальных, «сферических в вакууме» левых и правых. Которые, возможно, и не существуют, но каковыми они должны быть, следуя логике своего движения. Идеально левый путь ведет в мир, где человеку предлагается много свободы и никакого смысла. А значит – никаких стимулов для воли, развития как такового. Это мир людей-растений. Идеальный правый путь ведет к максимальному раскрытию субъектности каждого, в мир людей-животных. В обоих случаях такое движение приводит к разрушению общества. Поэтому в здоровой политической жизни свобода создает пространство для воли, а воля расширяет границы для новой свободы. Речь идет о циклическом социальном процессе, смене левой и правой парадигм, с разной частотой для разных обществ. Подпитывая друг друга, они совершают эволюционное преобразование. Там же, где сформировался перекос в движении, накапливающий противоречия, наблюдаются скачкообразные революционные изменения.

Во-вторых, левые и правые представлены либералами и консерваторами – наиболее проявленными в зрелых политических системах формами этих двух парадигм, способными продуктивно взаимодействовать, не разрушая обществ. Ни одно общество не может быть достроено «до конца» как левое, или правое. Рано или поздно такое одностороннее движение упрется в тупик, обнаруживая противоречия в самом себе. Смена либералов и консерваторов во власти позволяет говорить о «движении двумя ногами» по достаточно сложной траектории, хотя такое развитие будет выглядеть не как поступательное, а как замысловатый танец.

Правда, при детальном рассмотрении, у развитого политического животного обнаружится не две ноги, а шесть, что придает па социально-политического танца еще больше вариативности. Речь идет о разных формах реализации отношений в трех сферах человеческого – культуре, политике и экономике. Так, социализм предлагает гражданину проявлять субъектность в культуре и общественной жизни, ограничивая его в экономике. Традиционализм и консерватизм чаще выглядят как системы, ограничивающие человеческую субъектность только в сфере культуры. Тоталитарные режимы стремятся к ограничению воли человека во всех сферах. А либерализм ориентирован на освобождение человека как в культуре, так и в политике и экономике.

Большинство реальных режимов, в которых нет демократического механизма смены власти, со временем приобретают характер гибридных, а не последовательно левых или правых. В чистом виде идеи одной парадигмы реализуются лишь на коротких отрезках истории. Иначе это как шагать одной ногой – не только неудобно, но и невозможно. Например, считать ли великую французскую или большевистскую революцию левыми переворотами? Да, но в них со временем побеждали правые тенденции. Даже если взять ленинский период власти большевиков, в нем можно выделить этап левого движения и поворот направо. НЭП – это преобладание левой направляющей, тогда как сталинская коллективизации и индустриализация знаменуют резкий правый поворот. А что можно сказать о нацистах, если их партия называлась национал-социалистической, декларируя соединение левого и правого векторов движения? Конечно, нацисты были больше правыми, поскольку делили людей на сорта, выбраковывая целые народы и расы. Но ведь и левые вроде бы большевики делили людей на непримиримые группы, предполагая полное уничтожение отдельных классов. А какой нужно считать политику современной России, где любой человек может стать субъектом в культуре и экономике, но в политической сфере это крайне затруднительно? Это гибридный либерально-консервативный режим, где формируется новое дворянство, а остальным гражданам отведены роли мещан, крестьян и прочих унтерменшей. Своеобразные камбэк в империю образца второй половины 19 века.

В-третьих, есть многочисленные течения левых и правых, склонные к форсированию исторических событий. Радикальная левизна или правизна – дело молодых (как людей, так и обществ), которым близок идеализм, революционный пафос и стремление к свободе (а идеалы и свобода - соединение правого и левого, которое возможно только при радикальных взглядах) и отпочкованию в узкий коллектив «своих». Такая политика, замешанная на особенностях психотипа, лишний раз убеждает в приоритете субъекта над обществом, психического – над социальным. А также в приоритете свободы перед волей. Но свобода, не родившая в отведенный ей жизнью срок никакой воли, начинает разлагаться и деградировать. То же происходит со временем и с волей, зациклившейся на себе самой. Вот почему здоровые отношения свободы и воли, реализуемые в политике, являются инструментом выживания обществ.

В-четвертых, существуют фейковые левые-правые, не всегда понимающие противоречия собственных действий и программ. Потому не всегда важно, какие взгляды декларирует человек. Именно так часто дискредитируется любая идея, попадающая в руки неумелых практиков и недалеких теоретиков. Используя уже привычную метафору, их можно назвать левыми/правыми «курильщика». Обычно политические курильщики являются порождением фрустрированных обществ или субъектов; они отличаются популизмом, волюнтаризмом, игрой лозунгами. Этих персонажей больше интересует власть, а не идея, которая их к ней приведет.

Наконец, кроме реальных и фейковых левых и правых, как носителей определенных воль и идей, есть их политическая массовка - достаточно пассивные последователи. По своей сути они всегда остаются обывателями, «ни рыбой, ни мясом», часто принимающими политическую позицию по выбору родителей, товарищей по играм, авторитетных людей, или по другим иррациональным мотивам. Например, многие выбирают вуз из-за близости к дому. Из-за близости какой-то политической ячейки такие люди будут склонны следовать за ее лидером. Это разновидность малопринципиальных «политических курильщиков», для которых политическая активность – скорее игра, чем страсть всей жизни и воля к власти. Обыватель всегда выступает адептом свободы, а не воли, то есть близок к левым. Ведь именно свобода диктует нам жизнь по закону сохранения энергии, стремление к простоте, к удовольствиям и избеганию трудностей. Левая идея эгалитарна, уравнивает всех, что не может не импонировать обывателю.

Левый путь предполагает перекладывание ответственности на кого-то, делегирование различных полномочий, обязанностей, а часто и прав кому-то, кто справляется с возложенной задачей быстрее, экономичнее, либо производит впечатление более сведущего и успешного.

Склонность к выбору той или иной политической ориентации определяется целым веером факторов, среди которых немаловажными являются возраст, материальное и семейное положение. Спектр причин, влияющих на выбор парадигмы, выглядит так:

- генетика (в статье Ю. Латыниной «Предрасположенные. Чем отличаются друг от друга люди с левыми убеждениями и с правыми», приводится ссылка на исследование различий левого и правого поведения на уровне физиологических реакций);

- возраст (молодые склонны к левизне, зрелость больше тяготеет к консерватизму; но речь, прежде всего, о «возрасте души», а он не всегда соответствует физическому);

- социальное положение (стремление занять какое-то положение в обществе, когда все комфортные кресла плотно заполнены, делает человека левым; возможность продвигаться в карьере, то есть открытость социальных лифтов, придает обществу больше устойчивости, консерватизма);

- имущественное положение (аналогично с социальным: там, где можно, «начав с нуля», достичь каких-то финансовых успехов, общество больше склонно к консерватизму);

- воздействие социальных индукторов (фактор близкого круга, оказывающего влияние на формирующееся сознание).

***

Западный либерализм и консерватизм на протяжении ХХ века претерпевали большие изменения, ведь им приходилось отвечать на многочисленные исторические вызовы. В первую очередь их трансформация – итог переосмысления торжества массового общества и оседлавших эту волну политических доктрин большевизма и фашизма. Перемены особенно коснулись левой идеологии. Либерал 19 века отличался от либерала середины 20 века, и оба они отличаются от либерала начала 21 века. В современных условиях либералы могут быть не меньшими этатистами, чем консерваторы. «Подлинный либерализм не означает вседозволенность. Наоборот. Необходимо сильное государство, независимое от различных лобби, которые определяют правила игры. Это право на свободную конкуренцию, это структуры управления для телекоммуникаций и т. д. Государство, которое устанавливает свои правила игры, которое защищено от лобби, независимо и которое, как раз, и позволяет функционировать рынку. Рынкам необходимо сильное государство», - пишет Жан Тироль, Лауреат Нобелевской премии по экономике 2014 года.

Неизменна лишь направленность либерализма на рост свободы человека. И либералы добывают эту новую свободу любыми путями. Если в начале 20 века ее находили в раскрепощении пролетариев, борьбе за всеобщее избирательное право, то в середине века рудником новой свободы стала борьба с половой и расовой дискриминацией, деколонизация. Ближе к нашим дням источником новых либеральных свобод стали права сексуальных меньшинств, иммигрантов.

Неявной, но дающей очевидный экономический эффект целью освобождения человека является рост его потребностей. Чем больше у человека свободы, тем больше скрытых в нем доселе желаний пробуждается. А рынок призван насыщать эти растущие потребности. Поэтому либерализм способствует экономическому росту, развитию технологий и наук, а либеральные общества всегда богаче консервативных. Но эта гонка стала источником проблем либеральных обществ, которые должны непрерывно расширять границы свободы – в себе, или во внешнем мире.

Блогер Михаил Пожарский считает классический либерализм ближе нынешнему либертарианству, чем собственно либерализму наших дней. «Либертарианство – это политическая философия, основанная на постулате о самопринадлежности (индивида). Принцип самопринадлежности (по крайней мере, наиболее ясно) был в XVII веке сформулирован Джоном Локком, от него же принято отсчитывать классическую либеральную традицию. Почему тогда разные слова, пускай и однокоренные, используется для обозначения одной и той же доктрины? Исторически это произошло так. В 20-30 годы XX века в США успехи прогрессистского движения, подкреплённые кейнсианской экономической политикой Рузвельта (Кейнс, кстати, считал себя либералом), привели к тому, что понятие «либерал» пережило смысловой дрейф: так начали называться те, кто допускает вмешательство государства в жизнь индивидов ради «общего блага», - пишет Пожарский.

Либерализм идет рука об руку с гуманизмом и взглядом на человеческую природу как на самоценность и непознаваемый парадокс. «Классический либерализм — одно из высших гуманитарных достижений человечества. Ухитриться даже из него сделать грязную советскую неправду — это уникальное ноу-хау российского околовластного интеллигента, уже четверть века работающего подручным у воров. Превратить слово «либерализм» в самое грязное национальное ругательство — означает, по сути, маргинализировать целую нацию, отбросив народ на обочину мирового прогресса», - пишет Виктор Пелевин, отмечая характерное для России негативное отношение к либерализму. Причины неприятия либерализма «ватным дискурсом» требуют отдельного рассмотрения, что будет сделано в главе «Зверь, выходящий из Я-Мы».

Уинстон Черчилль противопоставлял либерализм тоталитарным левым движениям: «Либерализм — это не социализм и никогда им не будет... Социализм стремится искоренить богатство, либерализм — бедность. Социализм уничтожает личную заинтересованность, либерализм ее охраняет, примерив с правами общества. Социализм губит предпринимательство, либерализм лишь освобождает его от гнета привилегий... Социализм ставит во главу углу регламент, либерализм — человека. Социализм критикует капитал, либерализм — монополии». Поэтому социалисты могут рассматривать либерализм как правую идеологию. Но тогда для коммунистов социалисты тоже окажутся правыми. В такой ситуации оценка «левизны-правизны» идеологии становится в зависимость от точки зрения наблюдателя.

***

И левые, и правые могут выступать как возрожденцами, так и просвещенцами. Так, либералы и анархисты - убежденные возрожденцы. Нужно просто дать всем свободу и мир сам станет прекрасным, - считают они. Но при некоторой доле радикализма возрожденец превращается в просвещенца, стремящегося «дать свободу» даже тому, кто не хочет ее брать. Любые просвещенцы де-факто имперцы, сторонники каких-то глобальных политических проектов. Социалисты, а тем более коммунисты, оказываются просвещенцами, опирающимися на догмы, планы и программы. Возрожденцы выступают провайдерами всякой эмансипации, а власть просвещенцев приводит к объективации и переподчинению общества и человека управляющим силам, будь то природа, государство или технологии. Люди новой традиции, уповающие на развитие технологий, могут выступать даже большими прогрессистами, чем возрожденцы-либералы. Правда, такие неотрадиционалисты скорее продолжают считать себя либералами.

Сложно оценить местоположение анархистов на политической шкале. Любое здоровое общество устремлено к какой-то приемлемой для него форме самовластия, но выглядит это как движение влево или вправо. Поэтому анархизм может быть как левым, так и правым, в зависимости от того, на какие идеалы ориентируется. В прошлом все общества находились в состоянии самовластия, поэтому некоторые анархисты могут выступать радикальными консерваторами, стремящимися «вернуть все взад». Как правило, выбор вектора анархического движения вытекает из соображений гармонизации общественного развития, в зависимости от того, дефицит какой силы ощущает это общество – свободы или воли. Архаичные народы тяготеют к анархизму традиционному, а модерные – к анархизму, опирающемуся на современные знания и достижения цивилизации. Но при всем многообразии, любой анархизм - возрожденческая идеология. Он обращается к человеку как суверену и основному носителю свободы и воли. Только такие свободные люди могут организовать здоровое общество.

Говорят, что крайности сходятся. Крайне левые и крайне правые мало отличаются по части просвещенческой уверенности в своей идеологии, которая ставится выше личности или природы. Но свободный субъект отталкивается прежде всего от природы, а не от навязанной обществом идеологии. Поэтому необходимо отдельно отметить экологизм – идеологию, ставящую природу выше субъекта и общества. Человеку предлагается повернуться лицом к источнику его самости и не плевать в колодец, из которого придется пить всем будущим поколениям. Экологисты чаще являются сторонниками левой парадигмы, но существуют и ярко выраженные правые экоактивисты (например, финский «экофашист» Пеннти Линкола). В любом случае экологизм имеет просвещенческий характер и претендует на статус глобальной идеи. Еще у него много общего с древнейшими духовными представлениями – панпсихизмом и шаманизмом, помогавшим выживанию наших доисторических предков многие тысячи лет.

Огонь и лёд: левые и правые общества

Если либерализм – признак горячего общества, культуры и экономики, то консерватизм направлен на понижение общей температуры по палате. Стихией правых является воля, а она всегда определенная, конкретная. Поэтому консерватизмов существует столько, сколько и обществ. Свобода либералов призвана разрушать устоявшиеся формы, а консерватизм их оберегает, либо формирует новые. Свобода не создает никакой формы, а является условием для того чтобы все то, что было скрыто, или подавлено, смогло проявить себя, сформулировать собственную волю. Таким образом, здоровый либерализм существует для того, чтобы затем восторжествовал новый консерватизм. В здоровом состоянии, либерализм и консерватизм находятся в диалогическом равновесии, а общество служит термометром, определяющим, какая температура ему необходима, влияя на политику своей страны.

«У человечества есть только два пути: или прогресс, или деградация; консерватизм в чистом виде противоречит сути законов Вселенной», - писал Альфред Норт Уайтхед. Совершенно застывших обществ нет, речь идёт только о разной скорости перемен. Консерваторы предпочитают ехать в будущее медленно, а либералы - с ветерком. Но их конкуренция заставляет заострять внимание на противопоставлении. Поэтому консерваторы часто выглядят как сторонники регресса, или застывания в каком-то статическом состоянии. Но правые способны не только защищать всевозможные «скрепы», а и формировать новые правила, учитывая вновь открывшуюся (благодаря работе либералов) социальную реальность. Разделение труда левых и правых так и выглядит: первые открывают источники свободы и разрушают границы, а вторые выстраивают новые границы и обуздывают человека при помощи культуры, законов и морали.

Там, где общество, сознанием своего творческого меньшинства, понимает, что слишком отстало от остальных, необходимо включать форсаж - давать больше свободы, поощряя проявление личных воль. Спящие воли субъектов – потенциал развития, угнетаемый уже действующими волями. И если эти действующие воли не позволяют обществу быть успешным, на арену выходят левые. Они расширяют вольеры свободы, давая проявиться новым скрытым героям – будущим правым.

Когда общество слишком перегрето, или наоборот – заморожено, чаще можно наблюдать таких же нездоровых «левых и правых курильщика», которые мало отличаются и в методах, и в результатах, путаясь в собственных ценностях и целях. Именно «левые курильщика» строили коммунизм в СССР и совершали «великий скачок» в Китае. А «правые курильщика» создавали концлагеря и уничтожали унтерменшей.

Не всегда можно поймать момент, когда горячее начинает остывать. Угасание социума может затягиваться на многие поколения. А вот точку отсчета обратного процесса обычно определить легче. Остывшее приобретает температуру под влиянием извне, часто благодаря захвату, или активной культурной диффузии. Поэтому даже внешняя воля может воздействовать двояко. Паразитическая воля стационарного бандита охлаждает покоренное общество до полусмерти. А если внешняя воля принадлежит горячей культуре, подчинение ей может оказать на покоренные общества разогревающее влияние. В качестве примеров второго рода можно вспомнить империю Александра Македонского, принесшую восточным народам частицу античного духа. Или горячее влияние США после Второй мировой войны на Европу, Японию, Южную Корею.

***

В массовом обществе, где много свободы и мало ответственности, на месте социума формируется толпа взаимно незаинтересованных, безразличных людей. Возникает ситуация, когда каждый культурен по-своему, а межличностные отношения регулируются не культурой как таковой, а кодексом свободы или терпимости. Факт признание чужой свободы, превращается в форму приличия, равную безразличию. Как писал Жан Лерон Д’Аламбер, «нет ничего опаснее в обществе, чем человек без характера». Общества, строящиеся на таком отчуждении субъектов, детерминированных рамками приличия, не вырабатывают никакой позитивной программы развития, общей воли. В этом отношении массовое общество всегда левое, уступая право активности надстройке – власти, цивилизации, отдельным личностям с сильной волей, преодолевшим силу толпы в себе.

А вот надстройка может быть левой или правой не зависимо от типа общества. Несовпадение ориентаций общества и власти обычно характеризует систему «государства курильщика». Отличие левой и правой надстройки проявляется в работе социальных лифтов. Там, где возможность перейти в разряд личностей, принадлежащих к надстройке, легко допускается, речь идет о левой системе. Там же, где политическая активность людей из массы сдерживается, где есть препятствия для общественной самореализации, существуют группы с особыми правами или вовсе без прав, действует консервативная система власти. Обе эти системы могут быть правовыми, то есть закрепляющими положение вещей в законе. Разница только в том, что левая правовая модель стоит на страже интересов большинства, даже если оно пассивно. Правая модель стоит на страже интересов «лучших людей».

Но происхождение элиты может идти разными путями. Есть «хорошая элита», осуществляющая отбор действительно лучших, а есть «плохая элита», где продвижение во власти происходит через принадлежность к клану, личную преданность или подкупу. Поэтому невозможно дать однозначную оценку абстрактным левым и правым системам - эта оценка должна вытекать из учета характера элиты и общества. Ясно только одно: достаточно долгий застой (правая модель) негативно сказывается на качестве элиты. Даже хорошая элита портится в зоне комфорта.

***

Ключевое слово, определяющее специфику горячего общества – конкуренция. Шаман, предприниматель, политик – не только свободные творцы, производители благ, но и субъекты, действующие в конкурентной среде. Источником власти служит здесь само общество, создающее «правила игры», поощряя субъектов и опираясь на их силу. Горячее общество поощряет частные свободы, выращивая либерти из личных фридом. Такое положение благотворно сказывается на социуме только при сохранении субъектности каждого. Но со временем, если общество достаточно долго живет без потрясений, его героем становится обыватель – средний человек.

Жрецы холодных обществ видят в критике и конкуренции силу, разрушающую основы миропорядка. Поэтому замерзание обществ стимулировалось поклонением одному богу. Не случайно монотеизм был легко принят всеми империями, поспешившими насадить его среди подчиненных народов. Один бог на небе – один правитель на земле, потому любая конкуренция за власть – ересь и зло. Внушив такие представления большинству, земные пастыри могли надеяться на вечную власть.

Холодные общества тверды, но хрупки. Социальная гармония превращается здесь в массу правил, связывающих любое развитие. Но говоря о гармонии, нужно понимать, что она возможна лишь локально. Как невозможно быть все время счастливым, так не бывает перманентного порядка, который не подвергается переэкзаменовке. Если некоторое состояние общества успешно сказывается на его жизни, то при смене внешних условий оно приведет к его окукливанию. Но превращение в осажденную крепость - лишь временная мера по сохранению себя, оборачивающаяся в будущем еще большими катаклизмами для замершего социума.

Эти общества часто являются фрустрированными, живущими в ожидании «последней битвы» или просто опасностей от внешнего мира. Причины таких ожиданий обычно подтверждаются прошлым опытом, а холодная культура склонна абсолютизировать любой опыт. Для холодных внешнее становится синонимом враждебного. По крайней мере, до тех пор, пока это внешнее не прошло проверку авторитетными людьми – специалистами по связям с окружающим миром. Элиты воинов и жрецов венчают иерархическую модель холодных обществ, где каждый знает свое место, цель и роль. Таким обществам удается аккумулировать и перенаправить социальную энергию, достигая определенных успехов, но если жрецы слишком долго ведут свой народ в одном направлении, подавляя ростки сомнений и критики, велика вероятность попасть в тупик. Чему история знает множество примеров.

Левые, правые и мораль

В спектре человеческих ценностей к левым следует отнести свободу, дружбу, перемены, творчество, а к правым – волю, любовь, стабильность, мастерство. Но главное противостояние левых и правых происходит по оси воля-свобода. Все остальные являются производными. Так, дружба – свободные отношения, любовь – основанные на обязательствах, следовании какой-то воле; перемены – стихия свободы, хаоса, а стабильность – признак работы воли, космоса; творчество – деятельность, не терпящая ограничений и рамок, мастерство – следование канонам, признанным нормам.

Левый и правый пути формируют соответствующие им этических парадигмы: элитарную и эгалитарную. Первая исходит из того, что все воли субъектны, потому всегда может быть найден источник зла или добра. Там же, где ничьей воли нет, где происходит игра случая, нет смысла говорить о зле или добре. Вторая строится на принципах «глас народа – глас божий», естественное развитие событий все расставит по местам, «рынок всё разрулит», «соборная воля» всегда справедлива. Поэтому добру и злу не обязательно иметь автора, ведь они могут происходить как реализация объективных (божеских, сакральных) законов.

Можно ли сказать, что свои – это люди с общей этикой? Для холодных обществ дело так и обстоит. Что касается горячих, там речь идет об общности воли другого типа. Здесь утверждается отношение к социальной жизни как к игре, что является признаком слабости (или текучести) моральных принципов, замещаемых принципами природной жизни - конкуренции, «воли к власти». Такое общество продуктивно по возможным плодам развития – экономическим, культурным и социальным, но только при условии существования сильной правовой системы, следящей, чтобы никто не нарушал правила игры. Соревнования проходят по законам, установленным и допускаемым обществом, отказавшимся от жестких рамок морали в пользу поля для игры.

Для либералов источником зла выступает ограничение свободы субъекта. Поэтому права человека важнее прав общности. Любая мораль – как сила сдерживания индивидуальной воли со стороны общества, подвергается у левых пересмотру. Фактически в либеральных представлениях субъекту дозволено всё, если это не затрагивает окружающих.

Но главным препятствием для полного торжества либерализма являются дети. Они пока еще не признаны свободными субъектами, поэтому в отношении детей и родителей действует ряд правил и обязанностей, имеющих консервативное происхождение. Потому довольно сложно быть последовательным левым, имея семью и детей. Наличие детей автоматически влечет необходимость хоть в какой-то морали, без норм которой невозможно воспитание и полноценная социализация.

Конфликт левых и правых с точки зрения ритуала

Говоря о «феномене Европы» и творческом меньшинстве, мы отметили, что есть два типа традиционных культур. Если «классическая традиция» это действительно застывшее в своих правилах общество, то «первобытная традиция» ближе по духу к той Европе, феномен которой сформировал облик глобальной цивилизации. Не зря западное общество левеет гораздо быстрее любых восточных, в том числе и тех, которые хотели бы считаться левыми. Первая традиция – жреческая, вторая – шаманская; первая – раннеисторическая, а вторая – доисторическая. Левую парадигму можно считать попыткой преодолеть историю и восстановить некий статус-кво, существовавший на заре человеческого общества, когда люди были равны, их оценивали по личным качествам и достижениям, а не по традиции, включающей знатность происхождения или достаток.

Левые являются адептами хаоса в своих обществах и склонны поддерживать любые силы, способные этот космос расшатать. Так, большевики в Первой мировой войне желали России поражения, а современные либералы на Западе активно поддерживают рост числа мигрантов, борются за права секс-меньшинств, расшатывая главный консервативный устой – семью. Но нужно ли говорить о непримиримости борьбы как условии любого конфликта левых и правых, или эта непримиримость - частное историческое явление, демонстрирующее лишь уровень нездоровья конкретных обществ? Например, в индуизме вполне уживаются представления о боге-разрушителе Шиве (левый) и боге-хранителе Вишну (правый). При том, что мир создал вообще третий бог – Брахма, который в разборки этих двух не вмешивается.

В архаических мифологиях левая сторона связывалась с деструктивными силами, несущими хаос, а правая – с божественным порядком. Правая соотносится с волей, мужским началом ян, а левая – со свободой-пустотой и женским инь. Но, как в мифологии и философии, так и в политической реальности, левый и правый пути не существуют по отдельности. Раз есть две стороны, то должно быть и составляемое ими целое. Подлинный космос должен включать в себя долю хаоса, любое Ян подразумевает существование Инь. Но мера левого и правого у разных обществ будет особенной. Фрустрированные невротические общества характеризует маниакальное стремление к порядку, страх любого хаоса. У обществ более горячих, доля левого/хаоса будет всегда выше. Но с достижением критической массы, хаос приведет либо к распаду такого общества, либо к резкому скачку правых настроений, к переходу общества в разряд фрустрированных.

Но сегодняшние левые и правые обычно забывают, что являются сторонами единого, поэтому их вражда - это «единство и борьба противоположностей», нужно принимать различия друг друга как отражение фундаментальных принципов, борьба с которыми подтачивает основы общества и человека. Такая борьба полезна как «прививка хаоса», оберегающая от еще большего хаоса, ее можно рассматривать как ритуальную или карнавальную форму конфликта.

Полезно вспомнить, что первобытное общество, в какой-то мере идеализируемое и левыми, и правыми, было дуальным, что идеологически отражало двойственность человеческой природы (мужское/женское, молодое/старое), проецируя ее на социальное устройство. Обычно считалось, что у каждой половины племени – фратрии - имелся собственный тотемный предок *(подробно эта тема рассмотрена в книге А.М. Золотарева «Родовой строй и первобытная мифология»). Одной из первейших форм человеческого обмена был брачный, устанавливавший особый порядок взаимоотношений не только полов, но и фратрий. Представители одной фратрии вступали в брак с представителями второй, чтобы не допускать кровосмешения. Для членов одной фратрии «свои» были правыми, а представители противоположной фратрии, даже будучи родственниками по матери, являлись «левыми». В таких условиях все «правые» женились на «левых», а значит, замужние женщины являлись представителями «левых» во фратрии «правых». В то же время, мужчины всегда оставались правыми, принадлежа к «обществу своих». «Наши» были всегда правыми, а «не наши» левыми, но обе стороны объединялись в «большой космос» племени, противопоставляясь другим племенам - хаосу внешнему, требовавшему иных принципов выстраивания отношений. Современные движения феминисток и всевозможных эмансипаторов, связанные с развитием левой идеи, вероятно, тоже имеют корни в первобытной дуальной мифологии, где женщины были априорными представителями «темной стороны силы» - инь.

Конечно, ритуальная внутриплеменная вражда мало похожа на политические разногласия современных левых и правых. Там речь шла не о зеркальности идейных принципов, а о различии культурных кодов, имевших символическое значение. Но это уже чем-то похоже на двухпартийную систему в устоявшихся демократиях. Например, в США во власти чередуются республиканцы и демократы, в Британии – консерваторы и лейбористы. Хотя их идеологии отличаются, смена власти не несет кардинальных изменений для общества. В некоторых ранних государствах тоже существовала двухпартийная система. Например, в истории Византии был период, когда элита делилась на «ипподромных партии», из которых самыми сильными были две - венеты и прасины.

Возможность жить одновременно в двух мирах позволяет человеку не впадать в крайности левого или правого пути. Именно эту идею манифестировали шаманы, которые могли ритуально «менять пол», что давало им возможности выхода за рамки обыденности *(здесь уместно вспомнить фильм «Человек, который удивил всех»). Современные подростки также могут позволить себе быть людьми не воли или свободы, а совмещать обе возможности. Конечно, у каждого это получается в разной степени. Речь идет о постоянном балансировании или качелях воль и свобод с индивидуальной амплитудой. Что дает подросткам такую возможность? Фактическое проживание сразу в двух пространствах – мире своего «племени», компании, и мире родителей, семьи. Первый мир символизирует дух свободы, второй – консервативную волю. Для первобытных людей такими мирами были не только фратрии (с этой точки зрения «тыл» в виде мира родителей был только у женщин, а мужчина всегда принадлежал к своей фратрии), но и представления о сакральном - мире духов, в том числе предков, как основоположников и хранителей традиций. В отличие от людей жреческих монотеистических обществ, первобытный человек, знавший только своих духов, а не трансцендентного всеобщего бога, оставался более свободными. Если бог незримо присутствует везде, то духи обитали в определенных местах, а контакт с ними требовал каких-то действий. Один бог представляется как более зловещая сила, ведь его «присутствие» никак не заявляет о себе. Духи же, «появляясь» и «исчезая», оставляют информационные следы, создавая целую систему мистических представлений, направленных на распознавание этих знаков.

Мистика и догматика

Любая культура или культ базируются на балансе мистики и догматики. Мистика принадлежит левому, иррациональному пути, а догматика и этика представляют правый, рациональный путь. Но каждый шаг левой или правой меняет ракурс нашего зрения, открывая нечто новое, и скрывая что-то старое. Любой рационализм основывается на иррациональном, а иррациональное – лишь признак нашего незнания той рациональности, которая в ней содержится. Аналогично с космосом и хаосом, где хаос - нечто большее и скрытое, как всегда больше пространство нашего неведения. Поэтому без левой мистики (шаманства) никакая духовная эволюция невозможна; здравый смысл правых (догматика, жречество) нуждается в регулярном пересмотре и оздоровительном уточнении.

Вероятно, по этой причине некоторые культуры преуспели и научились сохранять себя, придерживаясь фактического двоеверия. Яркие примеры – Япония, Китай, Индия с их тысячелетними традициями. В Японии образовался удивительный сплав собственной архаики, построенной на панпсихизме (синто), с буддизмом, конфуцианством и леволиберальными взглядами, привнесенными с Запада. В Китае на протяжении веков сосуществовали государственный культ имени Конфуция и народная религия – даосизм, успешно функционирующий без единой церковной организации, как и положено левому культу. В Индии роль левой религии играет индуизм с его тысячами богов и духов, а правый духовный путь представляет рациональный буддизм. Практически везде, где буддизм существует как господствующий системный культ, он возлежит на субстрате из политеистических и анимистических местных народных верований. То же можно сказать и о русском православии до большевистского переворота, когда на подавляющей территории империи существовало фактическое двоеверие, процветало сектантство и различные языческие культы. Аналогичный тип духовности широко распространен в Латинской Америке (красноречивые примеры – культ вуду на Гаити, кандомбле в Бразилии) и в странах Африки, номинально христианизированных и исламизированных, но сохраняющих народные верования.

Скорее всего, именно двоеверие, а не многоверие, позволяет формироваться сильной самобытной культуре, а механизм этого процесса связан с дуальностью мозга. Общество, предлагающее каждому полушарию мозга специфическую религиозную концепцию, более устойчиво и успешно. Известно, что левая часть мозга отвечает за язык и рациональность, а правая – за образное восприятие и эмоции. Левое полушарие у большинства людей доминирует, оно оптимистично, а правое является средоточием страхов; левое устремлено в будущее, а правое отвечает за воспоминания. Волевая личность человека формируется в левом полушарии, а иррациональная, доличностная матрица обитает в правом. Действующий рационально человек опирается на левое полушарие, а тот, в ком меньше развита субъектность, склонен опираться на волю лидера, большинства, или иррациональные импульсы, идущие из глубин бессознательного.

Лево и право в культуре

Левый принцип – анонимность; здесь все люди братья, поэтому иногда трудно различимы. Правый – авторство; здесь всё чье-то, а это означает не только владение, но и ответственность. «Никто не забыт…» - правый лозунг. Беспамятство – принцип левых. Поэтому любые творческие эксперименты, поиск новых форм и формирование новых школ – все это на совести левых творцов. Но зачастую в мире левых господствует цикличность и повторяемость, ведь там, где воля субъекта иллюзорна, силы природы и общества поглощают и ведут ее. Таким образом, открытия левых призваны выявить скрытые законы, отследить силовые линии воль, коренящихся в бессознательной природе. Но не с целью их подчинения субъекту, а с целью низведения субъекта до суммы этих воль.

Лицо правого общества формирует конформизм его членов, но является ли он чем-то плохим? Наличие общих представлений, ценностей, культуры – основные признаки общества как такового. Там, где каждый старается быть особенным, отличаться от окружающих, не интересуется их жизнью и взглядами, существует не общество, а масса. Правда, конформизм может строиться на здоровой и нездоровой основах. Первая – солидарность с членами своего общества. Вторая – страх, возможность репрессий со стороны «своих», если ты не проявляешь должного рвения в выражении солидарности, или того хуже – пытаешься ставить под сомнение коллективные представления.

Левое общество принципиально не может замкнуться на себе. Хотя и обществом его назвать сложно. С одной стороны, здесь декларируется приоритет субъекта, однако левый субъект довольно аморфен, лишен костяка, ведь общество не выступает зеркалом, отражающим его, не поощряет и не осуждает ни один из его возможных образов. Такому обществу все равно, оно тоже аморфно, лишено саморефлексии, не вырабатывает никакой устойчивой культуры, являющейся аналогом характера у человека.

Это не значит, что левое общество совсем не имеет культуры. Мода – вот определяющее явление левого культурного дискурса. Чем чаще меняются модные поветрия, тем либеральнее общество. Мода выступает суррогатом ценности и смысла, а заодно дает возможность выбора, ведь в русле любой моды имеются ветви, позволяющие варьировать образ себя, быть либо в мейнстриме, либо плыть в каком-то альтернативном русле. Сплетение многих течений формирует дельту одной большой реки, которую можно обозреть как нечто единое только издалека. Вблизи же каждое русло способно считать себя отдельной рекой.

Как отмечает Александр Тарасов, «постмодернистский отказ от познающей, профетической и дидактической функции искусства «оправдывал» бездарность и позволял заменить традиционное создание произведений искусства бесконечной «деятельностью», ориентированной на сам процесс этой деятельности».

Так выглядит искусство левого крыла, где путь - движение к хаосу и абсурду, нет ориентиров, законов и личностей (сюда же следует отнести и такое явление как «смерть автора», описанное Р. Бартом на заре постмодернизма). А.Тарасов изобличает постмодернизм как фашистскую эстетику, а фашизм явно или косвенно порождается людьми массы, очищенными от культурного опыта до состояния нищих духом «табул раса». Такой человек массы де-факто всегда левый, но следующий шаг он может делать правой ногой, желая обрести под собой новую твердую почву.

Думаю, главная особенность постмодернизма и его эстетики – отсутствие пустоты, а значит и настоящей свободы. Потому он не способен удовлетворять ни правых, которым необходимо противопоставление хаоса и порядка, ни левых, ищущих все новые источники хаоса, избегая космоса. Но выступая как культурное пространство, напичканное волями, изобильное субъектностями, постмодернизм становится хаосмосом - пародией и на порядок правых, и на хаос левых. По словам автора этого термина Ф. Гваттари, «хаосмос отличается слиянием сверхсложности с высшей степенью отказа от сложности». Такое состояние хорошо иллюстрирует жизнь в мегаполисе. Субъекты, в силу пребывания в хаосмотическом пространстве мегаполиса, вынуждены сосуществовать и терпеть друг друга, пытаться вступать в обмен смыслами и символами. Постмодернизм демонстрирует метаморфозу, при которой каждая отдельная воля рассматривает другие воли как пространство своей свободы просто потому, что иного свободного пространства больше нет. Другие здесь не только ад, но и единственный путь к раю – успеху, деньгам. Парадокс, но другие нам необходимы, чтобы быть более свободными от них. Свобода выглядит теперь как множество тонких зависимостей, не накладывающих никаких серьезных обязательств. Эти зависимости легко разрывать и завязывать новые. Постмодерн превратил культуру в хаосмос, уподобив ее текучей бесформенности дао, в которой слиты качества порядка и беспорядка.

Информационное поле хаосмоса стало слишком насыщенным и уже трудно добыть хоть какой-то необработанный цельный природный элемент. Потому приходится иметь дело с ранее уже кем-то обработанными предметами и смыслами, переделывая и переосмысливая их. Это культура, создающаяся из мусора, сидя на куче мусора, трансформируя наше отношение к мусору. Отбросы перестают восприниматься как что-то совершенно ненужное, превращаясь в объекты не только экономической, но и духовной вторичной переработки. Мы все чаще сталкиваемся с необходимостью переоткрывать то, что казалось знакомым; вещи и смыслы могут таить новые возможности, полезные (или вредные) качества, новые пласты свойств.

Мир хаосмоса, слишком обжитый и лишающий и левых, и правых их стихии (свободы и воли), заставляет человека искать силу (а значит – свободу и волю) в новых пространствах – виртуальном и психическом. Культура левых, погружаясь в глубины психики, переживает вторичную мифологизацию, попытку пересоздания смыслов. Там, где сторонник консервативного дискурса придерживается определенного символического языка, опирается на догматику, левый будет полагаться на достаточно вольный язык толкования туманных смыслов, в духе фрейдизма, юнгианства, фэн-шуя, или других школ. Хотя любая религия включает в себя мифологию, но облекает ее в четкие рамки. А «вольная мифология» подвижна и способна рождать новые формы для выражения старых смыслов. Устоявшиеся культуры и религии достаточно болезненно воспринимают такое размывание границ своей догматики. Для них это сопоставимо с доведением количества святых и ангелов до бесконечности.

***

Различия двух культур легко рассмотреть на примере отношения к татуировкам. Как правые, так и левые могут наносить тату, «одухотворяя» свое тело, изначально принадлежащее природе. Но у правых татуировка – строгая семантическая система, несущая ясные послания всем, принадлежащим к их культуре. Это практически паспорт личности, как и другие атрибуты внешнего вида – прическа, одежда, украшения. Татуировки левого – прежде всего декор, попытка вольного толкования символики образов, или обращение за таким толкованием к разным источникам, выбирая их на свой вкус. Даже нанося на тело знаки архаических культур, левый склонен придавать им индивидуальный смысл. Для левого культура и сама жизнь – поле игры, а для правого мир пронизан давно определенными правилами и смыслами, которые важно знать.

Мир левого лишен сакрального начала, в нем все относительно и эта относительность способна произвольно смещаться. Для последовательного левого ценно лишь то, что воспринимается таковым здесь и сейчас, исходя из каких-то неясных импульсов, исходящих из природы или характера. Речь идет о сакрализации самой свободы – пустой формы, способной наполняться любым содержанием по воле субъекта. Но воля левого слишком капризна, чтобы сопоставлять ее с волей правого. Левый вряд ли готов идти на жертвы ради торжества определенной воли, скорее склоняясь к поиску компромисса. Тот, кто склонен создавать собственную, достаточно сложную знаковую систему, предлагая ее другим, тут же становится правым.

***

Правые могут сакрализировать игру, но лишая того вольного (или даже фривольного) духа, который вкладывают в нее левые. Это хорошо иллюстрируется поведением футбольных фанатов, которые практически все принадлежат к ультраправым. Для них игра – возможно, самая серьезная часть жизни. По словам левого мыслителя Ноама Хомского, «футбол порождает иррациональную преданность некоему бессмысленному сообществу и формирует у человека подчинение власти и шовинизму». Но в таком случае любой социум можно объявлять «бессмысленным сообществом», ведь его историческая жизнеспособность зачастную находится в прямой зависимости от количества психопатов, готовых защищать свои ценности. *(о культивации психопатов-пассионариев мы говорили в главе «Воля к форку») Слишком серьезное восприятие игр идет своими корнями к ритуалам древности. Большинство этих церемоний выглядели как игры, но имели священный смысл, усиливая сплоченность участвующих в них людей.

Любой образец авторского искусства и литературы также можно рассматривать как продукт левого или правого крыла. Первое демонстрирует блуждание в лабиринтах абсурда и анфиладах самовоспроизводящихся фракталов без выхода (таков, например, кинопочерк Дэвида Линча), второе утверждает существование противовеса миру абсурда - некой истинной реальности (например, кинотрилогия "Матрица" со всеми ее подражаниями). Первое крыло - чистый постмодернизм, развитие парадигмы Возрождения. Второе опирается на какое-то догматическое знание, предлагаемое в качестве спасательного круга в океане абсурда. Такой опорой могут служить как модерные философии, так и религии, наука или мистика и древние психопрактики. Часто это выглядит на экране или бумаге не слишком убедительно. Здесь можно вспомнить хотя бы кинопритчу «Пробуждение жизни», где все парадоксальное и малопонятное для нашей психики замешано в густой винегрет. Но любая попытка объяснения является актом сопротивляющегося разума; там, где такой попытки нет, разум признает поражение.

Искусство правой парадигмы обращается к культуре как полю смыслов. Это направление творческой мысли характеризует устойчивость форм и канонов. Сами понятия «смысл», «воля», «память» и «культура» принадлежат к правой парадигме, выступая актами сопротивления разума абсурду. А там, где такой попытки сопротивления нет, разум признает свое бессилие и отступает, предоставляя новые пространства абсурду и энтропии.

Если искусство левого крыла напоминает запечатленные сны, грезы, фантазии, то искусство правого крыла - сны с попыткой их дешифровки. В первом случае никто из сна не выходит, во втором есть пробужденный разум, сражающийся с чудовищами иррационализма. Хотя иррационализм в принципе неистребим, он возрождается с приходом каждого нового человека в мир, это не означает, что вести такую борьбу не нужно. Как необратимость смерти не означает, что не нужно жить. Торжествующий иррационализм выглядит также страшно, как и наивная самоуверенность ограниченного рационализма, продуцирующего примитивные, но «раз и навсегда всё объясняющие» теории. Только баланс этих крайностей, диалог хаоса (первичного состояния неосознанности) и космоса (обретенного смысла) наполняют жизнь и культуру здоровым пафосом борьбы - не с фантомами и ветряными мельницами, а с конкретными проблемами, коренящимися в глубинах иррационального, но обретающими реальные воплощения. Любое понимание возможно только как диалог с собственным непониманием.

Традиционализм и прогрессизм. Толерантность

Необходимо сказать несколько слов о толерантности, которую одни поносят, а другие считают основным принципом здорового общества. Любое общество толерантно, только степень этой толерантности различна – от нулевой (как у неконтактных народов, до сих пор встречающих градом стрел любых чужеземцев, пытающихся ступить на их территорию) до почти 100%-ной, которую демонстрируют леволиберальные представители европейской культуры.

Высокая степень толерантности чаще всего имеет такие дополнительные признаки в развитии общества: а) высокий уровень доходов большинства граждан; б) высокий уровень образования; в) высокий уровень развития политической свободы. То есть на лицо высокие показатели развития всех проявлений человеческого – экономического, культурного и политического. При низкой толерантности общества какие-то из перечисленных модусов развития человеческого потенциала в нем окажутся ущемленными. Означает ли это, что толерантность – несомненное благо? Это благо именно для ущемленных, для страждущих, угнетаемых и фрустрированных. Для самих же толерантных это, если угодно, тяжелый крест. Толерантность является такой позицией, которая всегда будет морально более высокой, чем любые проявления нетерпимости.

Означает ли это, что всем обществам необходимо быть толерантными? Нет, если общество не достигло степени развития, когда можно расслабиться и заняться филантропией. Только сильные могут позволить себе много свободы и мало воли. Чтобы быть филантропом, нужно перестать зависеть от каждодневного труда. Слабым, чтобы выжить, требуется больше воли, которую они извлекают по максимуму из всей доступной им свободы.

Неконтактные народы сумели сохраниться только благодаря своей нетолерантности. Развивающиеся страны могут сохранить себя и чего-то достичь, только закрываясь экономически, развивая собственное производство и потребление. Малые народы могут сохранить себя и преумножить свою численность, только развивая собственную культуру, даже если ее плоды в разрезе общечеловеческих культурных достижений окажутся абсолютно вторичными. Мы знаем, что и Европа долго и тяжело шла к сегодняшней толерантности – через религиозные и национальные конфликты, через шовинизм и империализм. Сегодняшняя стадия – это отрицание вчерашней, зашкаливающей нетолерантности европейцев. Шаг правой сменился шагом левой.

Толерантное общество – это хаосмос, состоящий из пятен сообществ, которые активно взаимодействуют друг с другом. Если консервативное общество такие пятна изолирует, то либеральное старается сформировать из них своеобразную амальгаму. Толерантность хороша при наличии чего-то сверх нее – собственного лица, своей системы ценностей и взглядов. Но когда она сама становится главной идеологией, это свидетельствует о слабости общества, не вырабатывающего никакой своей воли. Здесь толерантность сходна с породившим ее свободомыслием. По выражению Рюноске Акутагавы, «слабость свободомыслящих состоит в том, что, в отличие от фанатиков, они не готовы к жестоким сражениям». Свободомыслие - не мысль, а простор для мыслей, самых разных. Поэтому здесь никакой фанатизм неуместен. Можно только соревноваться, кто дальше продвинется в расширении этого вольера. Но в любом случае вольер свободы создаётся для проявления новых воль, идей. Течение свободомыслия призвано размыть все твердые частицы «старого мира», но было бы глупо думать, что это и есть цель истории и культуры. Поэтому толерантность и свободомыслие хороши, пока есть нетолератные и одержимые идеями.

Постчеловек против сверхчеловека. Проблема субъекта у левых и правых

На придорожном камне, лежащем у идейно-политической развилки, должно быть высечено: «налево пойдешь, потеряешь себя как человека; направо - потеряешь покой и комфорт». Конечно, это сказка, или перефразирование С. Кьеркегора, сказавшего: «Стремиться вперед — значит потерять покой, оставаться на месте — значит потерять себя». Но политическая реальность и основывается на сказках политиков и мифах коллективных представлений. Левая и правая идеи, по большему счету, являются мифологиями. А никакая мифология сама по себе не может никуда двигать общество. Миф цементирует общество, делает его более однородным, но лишь борьба двух мифологий позволяет осуществлять какое-то движение. Развенчивая друг друга, они вынуждены обращаться к разуму как главному арбитру истины. Маленькие вспышки рассудка во мраке мифологического тумана и являются топливом социального прогресса.

Миф – следование намеченным курсом, привычка думать, что думаешь, а не думанье. Мнимое мышление - львиная доля содержания большинства сознаний. Разум включается на полную мощь только с целью сделать выбор. Совершение выборов характеризует субъекта, а движение в полусонном состоянии по протоптанному пути - характеристика объекта. Поэтому человек, включающий разум, хотя бы в этот момент становится правым. Но правые, хотя и ценят субъектность, по природным причинам не в силах ей следовать всегда. Например, можно быть субъектом экономическим и не быть субъектом политическим. Кто-то является субъектом в творчестве, но лишен своей воли в сфере экономики и политики, и так далее. Обычно каждый человек в чем-то правый, субъектность – довольно сложная комбинация проявлений индивидуальности, опирающейся на особенности характера, интересы и приоритеты.

Быть субъектом постоянно и во всем, это примерно как по земным дорогам летать на ракете: или топливо быстро закончится, или дорога. Ракета не приспособлена для приземленного передвижения, она для полетов, которые совершаются быстро и должны сразу приносить свои плоды. А потом космонавт становится обычным человеком, передвигающимся вместе со всеми по земным дорогам. Это наиболее точная характеристика правильного героя. Герой здорового человека - это шаман, та фигура, у которой сложились здоровые отношения с субъектностью/объектностью. Он практикует и экстаз, и одержимость, такой дуализм органично вписывается в шаманскую практику диалога с миром. Да и не только шаманскую, ведь это всеобщая норма - учиться и учить, говорить и слушать, смотреть и показывать, вдыхать и выдыхать, накапливать и отдавать. Это и есть движение обеими ногами. Экстаз символизирует внутреннюю избыточность и выход ее за пределы себя, полет ракеты. А одержимость выглядит как подключение к внешним источникам, накопление и усвоение энергии, знаний.

А вот жрецы не могут жить без системы, поддерживающей их функционирование вне общества. Они уже не способны быть героями, если им не оказывают почести и не приносят дары. Им хочется выглядеть ракетами непрерывно, на что уходят огромные ресурсы общества. Даже могут строиться специальные дороги, чтобы ракеты перемещались отдельно от большинства. В общем, возводится сложная конструкция для поддержания иллюзии. Под кожухом узаконенных почестей кроется механизм превращения правого жреческого общества из волевого в холодное, сковывающее всякое развитие. Это происходит, когда герои хотят быть не просто на постаментах и в лавровых венках, но закрепить свою респектабельность юридически, передавая по наследству. Шаману все это не нужно. В обычной жизни он простой человек, аки Бэтмен. И только в минуты, когда кому-то нужна его помощь, становится ракетой со сверхспособностями.

Кто-то может возразить, что именно левые борются за освобождение субъекта, предполагая приоритет личной свободы над волей общества. Но либеральный герой ближе к идеалу среднего человека, вскормленного в общине усердных тружеников-протестантов. Осознанно или интуитивно любой левый считает власть злом, а участие в политической жизни – чрезмерной и суетной деятельностью, ведь она требует дисциплины, усилий воли. Поэтому для лучшего функционирования общества левые скорее отдадут управление им роботу, инопланетянину или сверхчеловеку, чем кому-то из себе подобных. Левая идея часто уживается с деспотизмом и вождизмом, ведь вождь и есть «не один из нас», а харизматическая личность, сверхчеловек. Если власть – зло, то и властвовать должны злые. Правда, если в фрустрированных левых обществах этот социальный сентимент приводит к полной деспотии, то в либеральных формирует систему противовесов, в которой «злые люди» конкурируют между собой за власть, а не набрасываются на общество как стая волков на овец.

Идеал правых – субъект, воплощающий этические, культурные нормы. В пределе это герой, или сверхчеловек, ведь правые считают себя носителями истины и знания, а знание рождает образ цели и освещает путь к ней. Сверхчеловек, в данном случае - тот, кто реализует «правильные» (а значит, правые) черты максимально, своеобразный «стахановец» человеческого движения от природы к культуре. Движения, которое совершается каждодневно каждым человеком, когда он преодолевает влияния, увлекающие его назад – в материальную косность, в животную страстность или в растительную отрешенность.

Позиция левых направлена на «раскрепощение» субъекта, даже если тот и не считает себя закрепощенным. Но человек может не знать о своей несвободе. Тем самым левые взывают к досознательным уровням психики. Идеал левых, если здесь вообще применимо слово идеал, – постчеловек. Это довольно туманный субъект, который формируется без определенного плана. Естественно, левые не имеют никакого плана, ведь наличие плана – признак консерватизма. Постчеловек творится коллективной волей, или глубинной матрицей человеческого, которая пронизывает все сознания и культуры, оставаясь не описанной, не высказанной, а потому очень могучей силой. Избегание языка, борьба с языком, вносящим слишком много ясности и точности во все, что он может высказать, - одна из страстей левых. Значительные усилия философов ХХ века были направлены на исследование роли языка в познании мира. Язык оказался слишком грубым инструментом для описания сложной реальности, способным лишить ее флера многозначительности. Кроме того, язык – символ разобщения человечества, нашей обреченности на вечное взаимонепонимание. Выйти за рамки ограничений языка, найти и развить иные способы коммуникации – цель левых в борьбе за постчеловека, а либеральная глобалистическая цивилизация выступает модерной версией «вавилонского столпотворения».

Если сверхчеловек правых – идущий путем от человека к богу, освещаемый светом знания, то постчеловек идет к самому себе в кромешной темноте лабиринта, натыкаясь на различные преграды. Постчеловек наделен не знанием, а блаженной глупостью. Он подчиняется не воле каких-то богов, а вслушивается в смутные нашептывания демонов, которые могут заманить его в болото, сбросить в пропасть, а могут и вознаградить. Но в жизни левых гораздо больше гедонизма, чем страданий и преодоления трудностей. Удовольствия, они же искушения, являются единственными путеводными звездами в лабиринте неведения. Поэтому движение к постчеловеку больше похоже на танец, совершаемый медленно и непринужденно.

Страдания сверхчеловека могут усиливаться еще и тем, что и ему, и обществу известно, как далек он от цели. А путь к постчеловеку легок потому, что никто не знает, куда он ведет, что ожидает в конце и как долго еще идти. А если ты идешь в противоположном направлении? Но для пути во мраке блаженной глупости любое направление будет верным, ведь только так может идти свободный искатель, не обремененный планом.

Если к цели правых приходит самый «правильный» (праведный, образованный, сильный, умный – нужное подчеркнуть), то цели левых достигает самый удачливый. Это даже не цель, а сама жизнь, которую пытаются вернуть из жестких рамок культуры туда, откуда она родом – «на волю, в пампасы», в дикую природу. Правда, требуется уточнить: мир либералов и их ценностей не возможен без мощной поддержки цивилизации. Цивилизованные пампасы либерального рая можно рассматривать как суррогат природы, как ее возврат в новых формах. Цивилизация дает новые горизонты свободы, которых мы были лишены либо по воле культуры, либо по воле природы. Если у животного есть только природа, господствующая над ним, над архаическим человеком господствуют природа и культура, то над современным человеком нависают уже три силы – природа, культура и цивилизация. Это гораздо более сложная, но и подвижная модель, дающая больше свободы, чем та, где господствующих сил две или одна. Ведь любая свобода возможна благодаря пространству конфликта разных силовых полей.

Поэтому левая модель - эффективный инструмент для медленного преобразования общества. Левые полагаются либо на эволюцию, либо на какую-то форму бегства. Героизм – не метод левых, революций они не совершают. Только правые могут считать, что если общество под действием революционных дрожжей достаточно взошло, то на этой закваске должен быть выпечен новый хлеб. Для левых брожение и есть жизнь, цель которой - само движение, смена пейзажа вокруг. Левым ближе бытие дрожжевой квашни или вечнотекучего дао. Даосизм, освящающий недеяние – глубоко левая религия.

Бытие правых более очерчено, в нем большую роль играют границы, а главной символической чертой является смерть, ожидающая и сверхчеловеков, достигших почестей в своем обществе, и маленьких людей с их малыми целями и радостями. Правый субъект вынужден реализовать себя в отведенных ему рамках свободы, из которых можно выйти только в небытие (или в сверхбытие, отчеканившись в памяти общества), а для левого источник свободы должен расширяться - путем ли роста экономики, или методом колонизации новых пространств. Впрочем, левый участвует в таком расширении бессознательно и спонтанно; его благополучие во многом обеспечивается правыми сверхчеловеками - творческими единицами личностей, играющих роль локомотива цивилизации и культуры.

Для либералов будет истиной высказывание: люди делятся на 8 миллиардов типов, поскольку каждый обладает уникальным сознанием и желаниями, формирующими ядро личности - Эго. Но радикальные левые делают из того же тезиса иные выводы: никто не уникален, а движим могучим волям природы и общества. Левая идея, доведенная до своего логического конца, саму субъектность должна рассматривать как порабощающую надстройку. Проблема в том, что подлинная уникальность – результат творческого труда над собой, на который способен замахнуться не каждый, не говоря уже о том, чтобы пройти этот путь до конца. Поэтому уникальность каждого – величина иллюзорная. Она имеется в потенциале, но в реальности чаще всего сводится к болтанию в проруби реальности под влиянием ветров, поветрий и сквозняков чужих воль. Поэтому субъект левых выступает как слабый, подверженный всплескам эмоций инфантил, идущий на поводу у своих желаний, не опирающийся на волю и сознание, пытаясь материализовать любые неясные образы, исходящие из глубин психического субстрата, наделяя их особым смыслом и значимостью.

Одна из проблем левой парадигмы в том, что максимально освобожденный субъект распадается на субсубъектов, превращаясь в микрообщество, поле противоречий, которые можно решить только выработкой единой воли. Но воля, как мы помним – не конек левых. Поэтому, если характер левого не дрейфует вправо, перед нами предстает нечто вроде личинки человека, не желающей становиться личностью, предпочитая перманентный «праздник непослушания».

Левая идея, хотя плодами ее пользуется каждый «маленький человек», рассчитана на более сложных людей, способных эффективно воспользоваться открывшейся им свободой. Каждая новая мера свободы требует себе другого человека, с соответствующей волей. Эти другие люди могут формировать более сложное общество, чего вовсе не нужно обывателям. Зачем какая-то дополнительная свобода крестьянину, из года в год воспроизводящему одни и те же хозяйственные схемы? Или ремесленнику, менеджеру, клерку, чей труд - повторение давно отработанных действий? Их понимание свободы пляшет в довольно узких границах, за которыми лежит хаос, разрушающий их привычные мирки, заставляя видеть в такой чрезмерной свободе угрозу. Повышенным спросом свобода всегда пользовалась у творцов, людей интеллектуального труда. Поэтому свободное общество – прежде всего, интеллектуально развитое.

Главный бенефициар свободы (не свободы вообще, которая у каждого своя, а большей меры свободы, чем у большинства) - интеллектуал, интеллигент, творческая личность. Те, кто воплощают эту свободу в воле. Такие люди не могут быть в полной мере отнесены ни к левым, ни к правым. Это дуальные, гармоничные субъекты, использующие потенциал обеих парадигм. Их символизирует демиург – мастер, вырастающий из любознательного неумехи-трикстера. Но даже мастерский интеллект и творческий потенциал со временем находят свои пределы, за которыми для них откроется бездна и последует остановка в развитии. И тогда гармоничный субъект скорее переквалифицируется в консерватора, стремящегося закрепить свои былые достижения, ограждаясь от наступающих на пятки конкурентов – новых демиургов и трикстеров, мечтающих потоптаться на чьем-то авторитете. Консерваторы, упершиеся в собственные пределы, предпочитают доверять охрану границ порядка каким-то специалистам в делах «общения с хаосом» - тем, кто более субъектен, более свободен, в ком больше воли и жизни, но при этом сохраняется уважение к праву. Консерватизм обывателя - стратегия не стремящихся к новым знаниям, считающих бесконечную учебу утомительным процессом. Консерватизм элитария, авторитета в какой-то сфере – стратегия тех, кто не ощущает в себе достаточных сил для конкуренции и борьбы, требуя защиты своего положения от возможного произвола. Как видим, консерватор всегда смиряется со своей слабостью, ограниченностью. Левый этой ограниченности не замечает, просто не акцентируясь на каких-то границах.

Для самобытия общества гораздо важнее дуальные демиурги и просто правые, формирующие и поддерживающие его символы, цели и порядок. Любое кратковременное (группа, объединенная для решения конкретной задачи) или малое «общество своих» подходит для осуществления правых идеалов, а большому, или долго существующему обществу лучше функционировать при дуалистической модели. Левые лучше всего реализуют себя как «переходное правительство», или ведущие «обрядов перехода»* (термин английского этнолога Виктора Тэрнера, который сформулировал и понятие «коммунитас»), лидеры эпохи перемен, когда важно ломать, а не строить. Потому что общество это какой-то порядок, а левые – сила внутреннего хаоса, пробующая этот космос на прочность, подтачивая его, словно термиты деревянное строение. И если им это удается, значит, дом был недостоин жизни. Космос умер, да здравствует космос!

Но любое большинство тяготеет к левому полюсу политического, часто не осознанно. Ведь и подавляющее число консерваторов не являются творцами своей воли, а полагаются на волю какой-то традиции. Настоящие правые – героические одиночки. Тогда ближайшая разница между сторонником левой и правой идеи пройдет по другой разграничительной линии - жертвенности. Левым близок гедонизм, правым – стоицизм. Настоящий левый не склонен жертвовать собой ради идеи, ведь центром мира является он сам, его чувства и желания. Венедикт Ерофеев когда-то писал, что мечтал бы жить там, где нет места подвигу. В принципе, это и есть левый идеал – хорошее место для слабых и безвольных, но не для тех, кто выдается из массы. При всем уважении к гению Ерофееева, нужно понимать, что общество, состоящее из ерофеевых, буковски или чоранов, не жизнеспособно. Трикстеры не создают обществ, а только помогают им деградировать. Мистик, не развивший волевое начало, так и остается недошаманом.

***

В философии ХХ века наиболее удачным воплощением левой парадигмы стал экзистенциализм, в котором субъект аморфен, где много говорится о свободе существования, но мало - о воле к существованию, поскольку для экзистенциалистов смысла не существует, его место занимает абсурд бытия. «Дыра размером с бога» – это и есть принцип свободы без воли. И хотя экзистенциалисты чтут свою дыру как человеческую сущность, они не дают ответа на вопрос, в чем же ценность существования, лежащего в доличностном основании человека. Несомненно, важно беречь свою свободу, но дальше у нее есть два пути – либо выработать свою волю (а значит, смысл и цель), либо заполнить дыру каким-то внешним, навязанным богом, что и делают чаще всего левые, обожествляя природу, прогресс, или «правильно организованную» систему управления.

Лучшим воплощением правой парадигмы в современной философии является, пожалуй, семиотика, или структурализм, а также юнгианство. Там, где экзистенциалисты видят пустоту, свободу, а потому проблему, структурализм и юнгианство видят множество скрытых воль, которые необходимо познавать и с которыми важно сотрудничать. Поэтому экзистенциализм гораздо популярнее, ведь он основывается на фокусе зрения, не требующем никакого позитивного знания того, что же скрывается в пустоте. Поклоняться абсурду проще, чем искать смысл.

Хотя создателями этих теорий часто выступали сторонники левых взглядов (например, К. Леви-Строс), структурализм и семиотика пытаются обнажить перед нами внутренний механизм воли, снимая с него защитный кожух, чтобы рассмотреть сложные конструкции. В соединении с аналитической психологией Юнга, мы начинаем видеть, что механизм функционирования воли не столь жесткий, он обладает свободой хода. Здесь пролегла принципиальная разница между догматическим психоанализом Фрейда, объявляющим принципом управления инстинкты, и мистическим юнгианством, в котором можно обнаружить диалогическое отношение к бытию. Хотя мир психического у Юнга наполнен невидимыми силами, человек может играть на этих космических струнах собственную мелодию, но по определенным законам гармонии, чтобы быть услышанным. Потребность «познать самого себя» и скрытые законы психического (а одновременно – космического, включая социальное) проявляется в юнгианстве, сближая его с шаманским панпсихизмом и восточными философиями, замешанными на той же основе. При этом роль субъекта не низводится до винтика бытия, как это происходит у левых. Личность познающего или творца (что одно и то же) играет ключевую роль в том, какие плоды даст синергия его воли с волями других психических сил.