Прошел месяц моего нахождения на Соколинке: много открытий, разочарований, вопросов, переоценки реальности, шоковые инсайты и зубодробительные откровения, но главное — первые этапы трансформации сознания.
Стоя у окна, я постоянно наблюдал одну и туже аппокалиптическую картину, которая простиралась под моими ногами: внизу, на въезде в ворота, мелькали очертания белых карет скорой помощи, которые привозили на Соколинку новых пациентов, навстречу же ей, медленно ползли контуры черных машин с надписью «Ритуал». Частота сменялась временной паузой, и тогда, казалось, сама жизнь торжествует, ликуя полученной передышке. Но, вскоре все возвращалось в прежнее русло, и это переворачивало мое сознание наизнанку. Но, если отвлечься, и перевести взгляд на улицы города, было видно, как беспечно и легко летит время, суетится жизнь, радость, любовь и беспечность. Это не укладывалось в формат, вылетало за рамки, било красноречием, оставляло ожоги и скользящие рубцы. Это вызывало вопросы, и отвечало молчанием.
— Папа, я прошу тебя, забери меня домой! Я не хочу больше здесь оставаться! — плакала в телефон похожая на тонкий скелетик девочка у стены в коридоре.
Слезы текли по щекам, тряслись губы, и вся её природа не соглашалась оставаться в этом аду наедине со смертью. Но, разве мог её папа что-то изменить? Разве он мог поверить, что все это происходить с её ребенком? Разве он мог знать, что в нашей стране есть ВИЧ, СПИД, туберкулез? Ведь все говорят, что у нас все хорошо. Что СПИД только у наркоманов и геев, а его любимая дочь всегда была рядом под его опекой.
Смерть парня из моей палаты была не единственной. В коридоре то и дело громыхала тележка везущая очередной груз 200 в морг, и это каждый раз задевало за живое, вскрывало как нож консервную банку, пожирало, рвало на части, высасывало до дна. Я безумно хотел только одного: бежать, бежать и еще раз бежать отсюда, но реальность мне сурово говорила:
— Сбежать теперь не получится… теперь ты в одной связке с ними, теперь ты один из них.
Третий рентген подтвердил, что пневмония рассосалась и я могу отправляться домой. Но, я должен помнить, что все только начинается. Никто не знает, как проявится рост иммунитета, и какие еще реальности мне предстоит познать. Врач, посоветовал мне встать на учет в туберкулезный диспансер и наблюдаться у их специалистов. «Докатился! Как замечательно! Теперь ты приписан к туберкулезке. Поздравляю!» — именно так думал я, когда покидал стены Соколинки. У ворот меня встречала жена, я крепко впился в её хрупкую фигурку, и, слушая её родной голос, говорил спасибо Богу за спасение. Это был перый осознанный монолог с незримой сущностью, которая окружает каждого из живущих и уже умерших.
Я завел свою Хонду и отправился в долгожданное тепло и заботливый уют съемной квартиры.
В самом начале весны я вновь вернулся на работу. Товарищи обступили меня со всех сторон: каждый из них был рад моему возвращению, и каждому из них было интересно, что со мной случилось. Я смотрел в их лица, и воспринимал их всех уже совсем с другой стороны. Я чувствовал себя ветераном «необъявленной» войны, которая забирает жизни, разрушает семьи, приносит горе, но о ней никто не говорит вслух, о ней принято молчать, занижать цифры, не портить статистику, делать вид, что ничего не происходит. В жизни моих коллег ничего не изменилось: семья, дети, заботы, ремонт в квартире, школа, ясли, деньги, и я тоже должен был оставаться именно таким. Но, моя жизнь развернулась и взяла совсем другой курс, и теперь, я даже не знал, куда направляется мой стремный кораблик.
Первым человеком, который узнал о моем ВИЧ, был мой руководитель. Я обо всем ему рассказал в приватной беседе в одном из кафе. Я понимал, что очень сильно рискую, и совершенно не был готов к откровенному признанию. Но, цена молчанию часто бывает слишком высокой: я просто не мог молчать об увиденном в больнице. А где открывается одна часть правды, там открывается и вторая. К тому же, пока я лежал в больнице, мой начальник и коллеги постоянно пополняли мой дырявый кошелек, чтобы супруга могла оплатить квартиру. Как я мог им врать? Вопреки моим страхам, начальник отреагировал, как взрослый человек со здоровой психикой. Он похлопал меня по плечу, посочувствовал и распорядился, чтобы у меня было тёплое рабочее место, стал отпускать меня раньше домой, а на опоздания закрывать глаза. Открыть свой статус остальным коллегам было уже проще, и я могу вам сказать, что я сделал правильный выбор. Все это сделало нас только ближе: укрепилось доверие, дружба, улеглись обиды и разногласия.
Все страхи только в наших головах. И теперь я знаю точно, когда я говорю о себе правду, я закрываю целую кучу своих собственных гештальтов.