Повесть «Обратно он не придет» семейного психолога и писателя Екатерины Мурашовой стала одной из наших самых первых книг и положила начало подростковой серии «Не прислоняться». За последние пять лет мы переиздали несколько произведений писательницы, в том числе «Одно чудо на всю жизнь» и «Гвардию тревоги», а совсем скоро выйдет «Класс коррекции».
Вы дебютировали в 1989 году в альманахе «Дружба» с повестью «Талисман». Расскажите, как это вышло?
Валерий Михайлович Воскобойников собирал тот альманах. Повесть я написала из страха, что меня выгонят из ЛИТО при Детгизе, мне там нравилось, там собирались занятные люди, и я туда с удовольствием ходила. Но у меня ничего детского не было, я до этого взрослые, как считала тогда, вещи писала. В какой-то момент я поняла, что сейчас меня спросят: «Ну, а вы-то что?». Или даже уже спросили. Я села и быстренько написала.
Что это была за повесть?
Знаете, это была повесть о толерантности, совсем небольшая. Героям по десять-одиннадцать лет, они только начинают взрослеть и, столкнувшись с ребенком из Средней Азии, очень странным для тогдашних ленинградских детей, нападают на него. Видите, написала на тему намного раньше, чем она стала насущной.
Тогда тема толерантности людей совсем не беспокоила?
Вообще никого не беспокоила. Валерий Михайлович включил повесть в сборник, потому что ему понравилась не тема, а описание тонкостей взросления.
В 1991 году в «Костре» вышла повесть «Обратно он не придет» под своим первым названием «Полоса отчуждения». Вы за нее сразу после «Талисмана» взялись?
Не помню. Мне кажется, Валерий Михайлович меня воодушевил: он это умеет. Наверное, сказал, раз получается — надо писать. Ну я и написала. Я его воспринимала как учителя.
Действие «Обратно он не придет» происходит в Ленинграде. В тексте есть узнаваемые места города, в первую очередь, конечно, Московский вокзал и его окрестности. Расскажите о местах своего детства.
Я жила на площади Александра Невского, недалеко от вокзала. Монастырский сад, старое монастырское кладбище мы освоили очень рано. А уже со второго класса могли сесть на трамвай, уехать на кольцо, погулять там и вернуться.
Взрослые нами не интересовались. Мы находились ниже взгляда взрослых. Я подозреваю, что никому не было до нас дела, и это было взаимно. Взрослые считали, что дети ничего не понимают, а дети считали, что ничего не понимают взрослые. Нам не приходило в голову обращаться к ним за каким-то пониманием, скажем так. Это было то, что позже назвали детской субкультурой. Сейчас, на мой взгляд, отдельной детской субкультуры практически нет, а тогда она реально существовала.
Чем тогда, помимо школы, занимались подростки?
Мы играли во дворах. Были периоды: например, какое-то время все прыгали в классики, потом все прыгали на резиночках, или играли в ножички, или в казаки-разбойники, или в штандер и картошку. В нашем распоряжении было порядка трех десятков игр. Всегда было можно что-то выбрать. Мы почти не разговаривали. Играли, бегали, лазили.
Вы рассказывали в интервью, что много читали. Тогда читать много было обычным явлением?
В моей школе, в моем классе, это и тогда было необычно. Теперь кажется, что тогда дети все, как сумасшедшие, читали. Ничего подобного. Да, мы читали, но к подростковому возрасту практически все прекращали, и чаще было так: кто-нибудь прочитывал книгу, за ним прочитывала вся его компания, а потом все кончалось. Идея о высокой интеллектуальности ленинградский детей времен моего детства — это апокрифическая идея, не имеющая ничего общего с реальностью.
А каким вы были ребенком и подростком?
Я была сумрачным ребенком. А героиня повести Оля — экстраверт, такой я никогда не была. Она на меня не похожа. Оля переживает внутри себя, но ее рефлексия действенна. Можно сказать, что она — усовершенствованный вариант меня-подростка.
Давайте поговорим о сюжете повести. Домашняя девочка встречает двух беспризорников. Насколько эта тема была актуальна на рубеже 1980–1990-х годов?
Этой темы просто не было. Хотя, разумеется, дети и тогда бежали из неблагополучных семей и детских домов, и в моем детстве были подобные встречи. Но для общества этой темы не существовало. В повести не было ничего антисоветского, но сама идея, что у нас есть беспризорники, выглядела сомнительной.
Прошло несколько лет, и беспризорников стало очень много. Я несколько лет работала по программе «Врачи без границ»: искала беспризорников в канализационных трубах. И сейчас есть дети, которые растут без надзора, такое всегда было и всегда будет, но я, надеюсь, что такое количество детей больше никогда не окажется на улице.
А был ли какой-то резонанс после первой публикации повести в «Костре», может быть, вы встречали читательские отзывы?
Да, мне Коля Харлампиев (главный редактор «Костра») тогда передал письмо от двух девочек, которое я запомнила на всю жизнь. Письмо такое: «Дорогая редакция! Мы прочитали повесть Е. Мурашовой. Повесть нам понравилась, но мы не поняли, что стало с героями дальше. Нам было бы интересно узнать. Дорогая редакция, если Е. Мурашова еще жива, передайте ей, пожалуйста, пусть она напишет продолжение».
В моей семье фраза «если Е. Мурашова еще жива, пусть что-нибудь сделает» стала, как сейчас бы сказали, мемом.
Как бы вы сами оценили степень драматичности этой повести для сегодняшнего подростка?
Современные подростки выросли на голливудской продукции. Поскольку в повести даже близко нет супергероев — она драматична. Безусловно, некоторые подростки могут воспринять текст даже не как драматичный, а как трагедийный.
Такие эмоции важно переживать подросткам?
Крайне важно переживать весь спектр эмоций. Переживание драм и трагедий обязательно для становления личности. Я очень люблю открытые финалы, и считаю вещи с ними более важными для духовного развития читателей. И сама я всегда любила читать книги с открытыми финалами.
Подростковые тексты должны быть острыми? Должна ли быть какая-то сложная проблема в их основании?
Я считаю, что для всех возрастов тексты должны быть разными. Кто-то рыдает под популярную песню, а кто-то — под песни Грига. Так что мы отменим? Ну, что нам отменить? Кого нам лишить возможности плакать светлыми слезами? Тексты должны быть разными. Благо, современный мир дает возможность для вот этой разности. Он ей сейчас не так сопротивляется.
Стоит ли родителям оберегать подростка от острых текстов?
Родители могут делать, что им хочется. Вы же понимаете, что подростки все равно будут читать то, что они сочтут нужным. Позднесоветская коллизия «Обратно он не придет» ни в какое сравнение не идет с подборкой новостей, которые доступны любому ребенку в его телефоне. По остроте, так сказать.
Мы познавали мир отнюдь не через книжки, которые нам подбирали родители или библиотекари. И современный подросток будет познавать мир не через отобранные для него книги. Но, надо сказать, что современные родители стали относиться к острым текстам гораздо проще.
Сильно ли изменились подростки, если сравнивать их с героями из «Обратно он не придет»? Изменились проблемы, с которыми они сталкиваются, внутренний монолог, который они ведут?
Понимаете, тогда перед теми детьми в основном стояли проблемы депривации, у них было всего мало: мало информации, мало внимания со стороны взрослого мира, мало одежды, денег, развлечений. У современных детей прямо противоположные проблемы: они растут на игрушечной свалке, на них обрушивается чудовищное количество информации, большинство из них топят в заботе и развлечениях. Их постоянно развлекают!
Но все же, вы считаете, что вот этот драматизм книги сегодняшние подростки смогут уловить и принять?
Ну конечно. Современные люди улавливают драматизм «Гамлета», а это ж вообще когда было.
