— Паш, ты что, бессмертный? — Андрей Иванович строго посмотрел на вошедшего парня, кивнул на стул. — Садись, поговорим. Тут Ира моя пирогов напекла, с рисом, вроде. Любишь?
Паша пожал плечами, принюхался. Ему было всё равно, да и есть не хотелось, но обижать начальство не хорошо.
— Значит, любишь, хорошо. Чай, кофе? Да сядь, не маячь. Тебе когда теперь на смену?
— Второго, с утра, — буркнул Пашка, усаживаясь в мягкое, потертое кресло, когда–то покрытое плюшевой обивкой, а теперь отполированное и лоснящееся от тысячи прикосновений. Его притащил сюда Андрей Иванович, когда перевелся в эту часть три года назад, взяв под своё руководство ребят.
Пашу он выделил из группы сразу. Лихой, всегда в приподнятом настроении, всё ему весело и просто. Если простой в работе, играет на губной гармошке, приятненько так, хорошо выходит у него. Ее носит всегда в кармане куртки, вроде талисмана. А как на вызовы едут, так в первых рядах, напарников отталкивает, сам в огонь прёт, точно бульдозер. И всё хохмит, мол, что ему будет–то, он ведь бессмертный!
— Да у меня, понимаете, фамилия ж такая, ну что сделается–то со мной! — почесав ёжик волос, пожал плечами Павел. — Бессмертный я, как Кощей. Только у меня смерти вообще нет, а у него на конце иглы, так ведь?
— Твоя смерть в твоём безумии, Паша! — бросил на стол комканную салфетку начальник, вскочил, разлил чай, выругался. — Ты понимаешь, что если с тобой что–то случится, с кем я останусь? С этими стажёрами? С желторотиками? Ты их видел? Разучились, что ли, бабы рожать богатырей?!.. Кого присылают нам, одни слёзы! Народу и так мало, а ты дуришь! — заорал он на весь кабинет. — Вот из–за тебя форму испачкал! — в сердцах пнул он стул, отвернулся.
— Андрей Иванович! Ну вы чего?! Зря переживаете! С Пашкой Бессмертным никогда ничего не случится! — с удовольствием пережёвывая пирожок, ответил Павел.
— Зачем за теми коробками полез, а? Ну там, на складе, когда еще Артёма балкой пришибло. Кому нужны были эти обгоревшие игрушки?! Кто тебя просил?! А если бы…
— Не было бы ничего. Я всё рассчитал. А те коробки потом, я видел, хозяева склада забрали, там всё целое оказалось. К чему все эти разговоры, Андрей Иванович? Вы сомневаетесь в моем профессионализме? Голову даю на отсечение, всё под контролем!
— Нет, я сомневаюсь в этой самой твоей голове, Паша, – всё ли там хорошо работает, не законтачило ли чего. Риск – это наша работа, но он должен быть оправдан, рассчитан. Там, куда не надо, не лезь!
— Ну отправьте меня к психиатру, вот смеху будет! — Павел встал и, открыв дверь, усмехнулся. — Знаете… — вдруг тихо добавил он, — Я эту работу и выбрал, чтобы особо своей шкурой не дорожить. Спасибо за пирожки, очень вкусные! Я могу идти?
— Не пойму я тебя, Паша… Не пойму. Ладно, иди… — протянул Андрей Иванович. — Если что–то личное, и обсудить надо, ты приходи, понял?
Пашка кивнул и закрыл за собой дверь…
… Отоспавшись, парень рванул на автодром. Кивнув ребятам и надев на голову шлем, он втиснулся в кабину гоночной машины, поёрзал, устраивая поудобнее своё огромное, сильное тело, завел мотор и, ударив по газам, рванул вперед.
Ему ничего не будет, с ним ничего не случится, даже если машина перевернется сто тысяч раз, даже если весь салон выгорит дотла, Паша останется жив и невредим. Царапины, возможно, вывихи или переломы, но выживет. А жаль… Закон подлости…
Павел гнал машину вперед, резко входил в поворот, задние колеса взметали пыль, из–под них шел дым, пахло паленой резиной, что–то кричали ребята, ждущие на финише, но Паше было всё равно. Он играл. Играл со смертью. Каждый раз хотелось проиграть, сдаться, поддавшись ее хитрому выпаду, уступить, но она как будто сама пасовала перед силой парня, мощными рывками его рук, движением груди, делающей вдох, трусила перед крупными, развитыми плечами, уверенными движениями…
Паша нажал на тормоза, дернул ручник и, опустив голову на руль, зарычал, стиснув зубы.
А может разогнаться и войти в кирпичную стену, без шлема, конечно…
Парень закусил губу. Нет… Будут проблемы у всех вокруг, да и мама…
Существующая на свете мать была единственной, кто держал Павла на плаву. Она одна вырастила его, многим пожертвовала, бросила хорошую, денежную работу, отказалась от интересных командировок, заковырявшись в проблемах сына.
В восемь лет Пашка перестал разговаривать. Онемел, речь пропала полностью, даже мычать не мог.
— Это психологическое, — вынесли вердикт специалисты. — Вам надо искать причину, устранить её, а потом заниматься с логопедом, восстанавливаться.
— Искать ничего не надо, — ответила Саша, обняв сына. — На его глазах погиб человек…
Пашка случайно видел драку в соседнем дворе, а потом лежащего на асфальте человека... Мальчик кричал тогда, плакал, а потом, на следующий день, пропала речь…
Потом были долгие посещения врачей, лечебная физкультура. Паша учился дышать без судорожного захвата горла, учился надумать живот и шумно выдыхать через рот. Дальше – голос…
Елена Михайловна, к которой попал потом Паша, логопед, женщина подтянутая, с приятным, живым лицом и веселыми, зеленовато–карими глазами, деловито потерла руки.
— Ну, что же, молчишь? — листая переданные ей матерью бумаги, скорее констатировала, чем уточнила Елена. — А скажи, во сне ты разговариваешь?
Паша пожал плечами, виновато глядя на маму. Та ободряюще кивнула.
— Ладно, оставим сны в покое. Займемся явью. Паша, подойди сюда, выбирай!
Она положила на стол три предмета, яркие, разноцветные, в прозрачных упаковках.
Мальчик подошел, подумал и показал пальцем на ультрамариновый прямоугольный брусочек.
— Открывай, — кивнула Елена Михайловна. — Она теперь твоя. Это губная гармошка. С неё и начнем.
Саша удивленно вскинула брови.
— Надо нормализовать дыхание, а потом начнем и звуки возвращать. Так, Паша вдохни, и вперед!.. Медленно, протяжно, как будто паровоз предупреждает, что сейчас отправится. Вот! Вот, молодец!
Елена Михайловна не сюсюкала, не заискивала и не относилась к Паше как к инвалиду, требующему снисхождения. Когда он ленился, она ругалась, когда достигал успеха, радовалась так, будто он принес ей золотую медаль.
Она заставляла его опять лежать на полу и надувать живот, ложилась рядом, чуть кряхтя и сетуя на свою старость, заставляла мычать, а потом вдруг из этого мычания получилось «мммм». А из просто «м» однажды вышло «ма»…
Паша хорошо помнит тот день, когда он сказал: «Мама». Как будто второй первый раз. Он помнил даже не день, а глаза матери, ее духи в тот день, то, как светило за окном солнце, падая на пол расчерченными квадратиками... Саша улыбалась, а подбородок ее дрожал. Она схватила сына, смяла, прижала к себе, а потом потребовала сказать еще раз.
— Ой, Александра Витальевна, то ли еще будет! — щелкнула пальцами Елена Михайловна. — Да пустите вы его, занятие еще не окончено!..
Мама… Ради нее стоило оставаться на этом свете. Она не переживет… Саша мальчишку своего не опекала, вовремя отпустила, оторвала от юбки, да и само это как–то получилось, ведь она работала, он приходил сам из школы, разогревал себе обед, делал уроки, а потом уходил на улицу, гонял с ребятами мяч или возился в сугробах. Дальше, закономерно и предсказуемо настало другое время, Пашка вырос, стали появляться компании, увлечения, первая любовь, вторая, дискотеки. В темноте двора играла губная гармошка, девчонки смеялись высокими голосами, парни – басили, кашляли. Учёба пошла прахом, Пашку ругали у директора, оставляли на лето заниматься, обращались к его совести…
А у него любовь… Она была старше него на шесть лет, уже давно окончила школу, преподавала у одиннадцатиклассников химию, практикантка, худенькая, с копной огненно–рыжих волос, она дерзко, по–королевски смотрела на своих учеников, разговаривала с ними чуть презрительно, свысока. Но Паша и не замечал этого. Слепое чувство, настоящее, то самое, как ему казалось, бурлило внутри, заставляя сердце бухать набатом, а щеки предательски краснеть…
Аня… Её звали Аней.
Паша вырос крупным, широкоплечим. Мать говорила, что он пошел в отца, «его кость». Рядом с худющей Анечкой Пашка смотрелся медведем. Внешне красивый, статный, он имел хорошее внутреннее наполнение, стержень, основу, делающее мужчину мужчиной, добытчиком, хозяином.
Павел умел работать с деревом, мастерил, собирал мебель, сносно готовил и ценил порядок в доме, умел чинить технику, поставил матери посудомоечную машину, усовершенствовал пылесос и сделал новые шкафчики на кухне. В обращении был легок, покладист, не требовал чего–то особенного. При женщинах, даже своих одноклассницах, умевших городить такие витиеватые ругательства, что окружающим становилось не по себе, он никогда не выражался, был вежлив и галантен. Это всё Саша… Вроде сама не заметила, как вырастила идеального жениха для будущей невестки.
Про Аню она узнала случайно, видела, как Паша хвостиком шёл за девушкой, уговаривая отдать сумку.
— Сколько ей? — спросила вечером Саша.
— Двадцать четыре. Это не важно! — одернул её Павел.
— Наверное, — протянула мать. — Только вот она какая–то заносчивая, тебе не кажется? Где вы познакомились?
— Мам, давай не будем, а? Она у нас на практике в школе, химичка.
Александра, видя, что сын скоро совсем втянет свою могучую голову в плечи от смущения, расспросы прекратила. Что тут можно выяснять? Время покажет…
Аня, как только Павел окончил школу и перестал подчиняться законам детства, как будто растаяла, позволяла провожать себя до дома, неумело обнимать и целовать.
— И что ты думаешь дальше? Куда же ты поступаешь? — выхватив из рук Павла мороженое, спросила она. Они только что вышли из кино, щурились теперь от яркого июньского солнца и то и дело скидывали с плеч сыплющиеся с кустов белые, тонкие лепестки жасмина.
— Я? На химический конечно же! Поможешь? — пошутил Паша.
Аня скривилась.
— Бог с тобой! Какой из тебя химик?! Иди в пожарные, там тебе место! Такие, как ты, там на своём месте!
И засмеялась, откинув голову и позволив волосам красивой волной упасть с плеч на худенькую, изящную спину.
— Какие? Я в политехнический на самом деле… — прошептал Паша.
— Ну, удачи…
Аня пожала плечами. Слепая любовь этого парня льстила ей, да и потом, коль уж образовался этот романчик, так почему бы не поразвлечься!
Развлечение закончилось через две недели. Паша, как обычно, около семи часов вечера топтался у Аниного дома, поглядывал на двери подъезда и мял в руках купленный букет из пяти роз. Деньги Павел зарабатывал сам. Как только стало возможно, устроился мойщиком машин, в другое время помогал разбирать посылки на почте, иногда подрабатывал грузчиком у продуктового магазина. Заработанные суммы были небольшими, а Пашка копил на мотоцикл, но с появлением Ани все деньги шли на неё. И вот теперь пять ярко–алых роз в красивой обертке томились в ожидании вместе с самим парнем.
Аня вышла, чуть припозднившись. Пашка, было, бросился ей навстречу, но тут только заметил, что она не одна. За Анной на улицу вышел долговязый худой блондин, оглядел двор, хмыкнул, заметив Пашу, шепнул что–то девушке, та рассмеялась.
— Аня! — позвал Паша.
— А… Это ты… Что тебе? Пришёл? Иди домой, уроки учи, тебе еще поступать! — улыбнувшись, ответила девушка.
— Я не понял, мы же договаривались… — опустив букет, нахмурился Павел.
— Да иди уже, сказали тебе! — покачал головой новый Анин ухажер.
— Не с тобой разговариваю. Аня, объясни!
— А что тут объяснять, Пашенька? Ты по сравнению с Ромой ничто, так, мокрое место. Ни кожей, как говорится, ни… Ой, да ладно! Не обижайся. А ты прямо думал, что у нас любовь? Наивные вы все, глупые, за это и не люблю я в школе работать! — спокойно пояснила Аня. — Вы как мартышки, копируете все со взрослых, а толку от вас нет. Ну что мне с тобой делать, а? Мамочкой для тебя стать? В институт водить, кашкой кормить?
— Аня, перестань! Ты же говорила, что…
— Паша, голову включи, если она у тебя еще соображает! Что я там говорила? Кому? Иди уже!
Роман усмехнулся.
Паша, отбросив букет, сжал кулаки, сделал пару шагов вперед.
— Ну и что ты сейчас, как петух, полезешь драться? — усмехнулась Аня. — Зачем всё усложнять? Тебе же было хорошо? Ну и всё. Иди теперь отсюда. Сказка закончилась.
Аня желчно усмехнулась, посмотрела на Романа. Тот кивнул и показал глазами в сторону, приглашая уйти.
…Пашу никогда не предавали женщины. Да, у него до Ани были увлечения, но ни одна из девчонок не оскорбляла его, расставались как–то всегда мирно, даже дружили потом. Все самые главные женщины – мама, Елена Михайловна, бабушка – вообще не допускали даже мысли, чтобы высмеять и оскорбить Пашку! Они ценили его таким, каков он есть, гордились, любили, не обесценивая! А Аня… Тогда это стало ударом ниже пояса, заныло, забуравилось все внутри, стало зло и противно от самого себя, от мира вокруг.
Ее слова звучали и звучали в голове: пусто место, глупый, наивный, поверил… И смех… Легкий, с издевкой смех…
… Паша не стал поступать в институт, ушел в армию. Александра его решение не одобрила, но отговаривать не стала. Вернется – поступит, ничего страшного не случилось!
— Саш, а чего он? — тихо спросила ее мать, Пашина бабушка. — Вожжа какая под хвост попала, что ли?
— Любовь у него была… Дала от ворот поворот она… — пожала плечами женщина…
— Ох, господи… Переживает–то как! Я смотрю, совсем бледный…
Пашу провожали, плакали, он качал головой.
— Ничего, ну вот вы заладили! — злился парень. — Да нормально всё будет! Я же не навсегда!
— Может, еще передумаешь? Учиться надо, Пашенька! — причитала бабушка.
— Прорвёмся. Всё, пора!
Чмокнул обеих и уехал, запрыгнув в кузов грузовика, к остальным новобранцам…
Вернулся Павел возмужавший, не повзрослевший даже, а как будто перелатанный, как будто что–то теперь знает такое, чего другим неведомо. Деловой, немного нагловатый, рисковый, любящий браваду, он, выслушав все радостные возгласы и подождав, пока улягутся хлопоты по случаю его возвращения, сообщил матери, что идет в пожарное дело. Саша замерла, выронила из рук вилки, что хотела разложить на столе у тарелок, ведь ждали гостей…
— Ты твёрдо решил? — тихо переспросила она. — Я думала, в институт…
— Нет. Не нужен мне институт. Я уверен, что всё правильно.
— Но я буду бояться за тебя…
— Ой, брось! Ничего там не случится! Давай, что там поесть у тебя? Я голодный страшно!
Он сел за стол, не дожидаясь гостей, стал уплетать салаты и нарезки.
— Паша…
— Мам! Не начинай! Все эти церемонии надоели!.. — одернул парень мать.
Та смутилась. Паша изменился, оказывается, не только внешне, будто каким–то стал поверхностным, слишком легкомысленным, даже неразумным.
А он просто видел Аню. Вернувшись со службы, он первым делом поехал к ней, позвонил в дверь, приготовившись поразить ее формой, которая ему очень шла, купил ее любимые конфеты, цветы.
— Паша? — открыла она дверь и, оглядев его с головы до ног, рассмеялась. — Паш, ты вот сейчас невовремя, ага… Ты мешаешь сейчас! Я сейчас мужа позову, он тебе объяснит! Рома, Рома, смотри, кто пришёл! Мальчик мой пришёл, щеночек прибежал! — заворковала она, отвернувшись.
Любовь — сложная штука… Она иногда не монтируется с кем–то, не подходит, ее не ждут, гонят и высмеивают. Тогда она страдает, кляня себя за саму неправильную возможность собственного существования. Она мучает себя и того, кому принадлежит. Кто–то умеет справиться, другие – нет…
Тогда, выйдя из подъезда, Паша понял, что его нет. Его просто нет, он, действительно, мокрое место. И что бы он ни делал, он таким всегда останется. Аня так думает, а она для него богиня… До сих пор…
Тогда расхотелось дорожить жизнью.
Пашка подался в пожарные, быстро усвоил эту науку, но драйва не хватало. Тогда записался в гонщики. На соревнования не выходил, денег на это не было, гонял так, для себя, щекоча нервы и думая, что бессмертный. А если и нет, то даже лучше!..
Андрей Иванович, старший смены, смотрел в окно, как Паша вальяжно идет по аллее части, как закуривает, ссутулившись и пряча огонек зажигалки за щиток из ладошки.
— Нет! Нет, это тоже лишнее! Эта его бравая безбашенность! Плохо, если чувство самосохранения мешает работе, делая человека слишком осторожным. Но плохо и обратное! Здравый рассудок должен быть главным. Паша – часть команды и зазря рисковать собой, заставляя нервничать других, глупо!.. Вертит парня, крутит, а как помочь – непонятно…
Погоняв на автодроме, Пашка вернулся домой, принял душ, перекусил и, позвонив матери, быстро уснул. Он уже давно жил отдельно, Саша редко видела сына в гостях, а уж к себе он вообще не пускал, живя одиноко в снимаемой за бесценок на окраине берлоге…
… На следующую смену вышли не в полном составе. Газодымозащитники, выезжающие обычно на автоцистерне – это начальник караула, Игнат, Паша – командир отделения, и должен был быть еще один их товарищ, Лёнька Высоков, но тот крепко заболел, говорили, что воспаление легких. Так что его место пока было свободно. Ну и само собой водитель, мастер своего дела, Виктор Сергеевич.
Поскольку утром всё было тихо, Пашка по обыкновению дудел в гармошку. С Еленой Михайловной он расстался очень давно, но инструмент не бросил, теперь мог подобрать любой мотив, искусно выдувая замысловатые рулады.
От восьмилетнего Павла Елена Михайловна тогда требовала еще и петь. Конечно, не сразу, а когда уже прорезался голосок, стал уверенным, крепким. Она аккомпанировала ему на пианино, он должен был, как мог, выводить трезвучия и гаммы, «играть», как она говорила, голосом. Тут она, возможно, перегибала палку, но уж очень любила своё второе образование по классу «вокал», поэтому пыталась привить эти умения и своим ученикам…
Пашка хрипел, гудел, ныл, сипел, но со временем тонкости музыкальной науки научился улавливать на слух, радовал учителя, мать, умилял бабушку, которая видела в нем будущего Эдуарда Хиля, своего голоса не стеснялся и, повзрослев, хрипловато пел с ребятами «Кино» во дворе. А теперь вот развлекался на службе, пока не полыхнуло нигде, и диспетчер не вызвала команду на выезд.
— Всё поёшь? — хрипловато спросил дядя Витя. — Делом бы занялся! Проверил бы всё, проинспектировал.
Виктор Сергеевич не выносил промежутков в работе. Сидеть за «баранкой», выруливать туда и там, где, казалось бы, муха не проскочит, лететь под вой сирены – вот его жизнь, а слоняться по двору – хуже отпуска…
— Пусть, вон, молодежь инспектирует. Митька! Митя, поди сюда! — окликнул Павел стажёра. — Поди, проверь там всё. Головой за машину отвечаешь, понял?
Митя испуганно кивнул. Он был–то тут, в части, всего второй раз, очень робел перед «стариками», стеснялся их и краснел. А Паша нарочно тыркал паренька, еще больше заставляя того дичиться.
— Ох, не выйдет из парня толка! Не тут ему место! — покачал Виктор Сергеевич головой.
— Погоди, Сергеич, не торопись, — услышали Паша и водитель за спиной строгий голос начальника, Игната. — У Мити смекалка хорошая, на местности ориентируется быстро, сила опять же есть. Вы тоже, поди, не родились пожарными. А, Паша, не родился?
Андрей Иванович приказал Игнату приглядеться к Пашке, разгадать его.
— Да я вообще зря родился, вы не знали? — махнул рукой Павел. — Да еще с такой дурной фамилией. Бессмертный… И как вот теперь, а? — развел парень руками…
Промаявшись весь день, улеглись дремать. Вызов поступил только к пяти утра. Паша такие не любил. Ранее утро – опасное время, тем более в выходные. У людей самый крепкий сон, дыма они часто не чувствуют, а потом уже поздно… Диспетчер подлила масла в огонь, гаркнув, что вызов на квартиру.
Две машины – автоцистерна и насосно–рукавный автомобиль, новенький, только с завода, которым начальство очень гордилось, промчались по пустым улицам, ни разу зря не притормозив. Дядя Витя, чувствуя адреналин, воспрял духом, сосредоточенно глядел на дорогу.
Вот дом, свернули ко двору. Горит квартира на предпоследнем этаже. Дым поднимается вверх черным столбом, огня не видно, он внутри.
Дядя Витя, вспотевший и орущий на всю кабину, выкручивал руль, чтобы пробраться со своей махиной между припаркованными автомобилями. Но это оказалось нереально. Пожарные выскочили, не дожидаясь доставки до пункта назначения.
Игнат, Паша и ребята из второй машины натянули лямки дыхательных аппаратов и тяжелыми шагами, звякая на бегу топориками, побежали к подъезду, грузно поскакали по лестнице на четвертый этаж. Из квартир выбегали люди, кто–то уже стоял на улице, направив камеры телефонов на горящий участок.
Игнат с Пашей размотали пожарные рукава, сбросили из окна трубопровод, который внизу к цистерне уже ловко подсоединял дядя Витя. Молодые стажёры занимались эвакуацией. Им пока было не разрешено пользование дыхательными аппаратами, поэтому в самое пекло они не лезли.
Паша с Игнатом, общаясь чаще жестами, привычно понимая друг друга по одному лишь кивку, подтянули ствол к открытой двери квартиры, пустили воду. Та шарахала по огню, сбивала его с мебели, перегородившей прихожую до узкой щели, шипела и парила, захлебываясь в собственном бессилии.
— Ничего, миленький, а ну пошёл! — шептал Пашка, продвигаясь вперед. Игнат, дав понять, что идет проверять, не остался ли кто в комнатах, пошел вперед, нырнул влево.
Опытные тушилы, ребята понимали, что внутри может быть всё, что угодно – люди, газовые баллоны, банки с краской, баллончики с лаком и многое другое. Рванет или нет – дело случая.
Игнат, как обычно, нервничал. Но это не страх, это привычка контролировать всё, которая в неясной ситуации страдала и саднила. Павел, наоборот, испытывал как будто азарт. А вдруг сегодня не получится у него? Ну что тогда? Кто кого? Не мытьем, так катаньем! Не разбился на машине, так может тут…
А Аня всё смеялась где–то там, в горьком дыму, запрокидывала головку назад и называла Пашу «мокрым местом». Прямо в точку… Он сейчас уже почти по щиколотку в воде…
И тут плечо пронзила странная боль, перекосило челюсть. Паша вздрогнул. В темноте было не понять, что стало причиной этих необычных ощущений. Стало трудно дышать, руки, держащие ствол, чуть свело, потом отпустило. Ерунда какая–то!
Паша хотел позвать Игната, но понял, что опять онемел. Как тогда, в детстве… Неужели дождался? Неужели вот так и перестанет он быть? Ствол с льющейся из него водой упал на пол, Паша покачнулся, схватился за стену, сделал пару шагов в сторону... Будто бы отпустило. С трудом подняв голову наверх, он увидел свисающие с потолка провода, из оплетки торчали оголенные медные жилы.
Бывалые тушилы, «деды», говорили, что двести двадцать для пожарного вообще ерунда, как комар кусает. Паша бы сейчас поспорил, да не может, голос застрял где–то в глотке, только глухим хрипом наружу рвется.
По правилам, и Пашка свято в это верил, перед началом спасательных работ дом должны обесточить. Но и из правил есть, оказывается, исключения…
А огонь ползет по наклеенным на потолке декоративным плиткам, они валятся тонкими слоями, точно папиросную бумагу рвут. Куски материала падают на полупарализованного парня, а он только смотрит на них, видя затуманенным взглядом как будто себя со стороны.
Мысль о смерти прострелила мозг похлеще высоковольтного напряжения. Так оно и происходит – глупо, странно, неожиданно…
Вот! Именно неожиданно! А Пашка–то, оказывается, хочет жить. И не минуту, не две, а много лет. Он, получается, всегда был уверен, что, даже загнав себя в деревянный дом с падающими балками, выкарабкается, он просто играл со смертью, дразни её, доказывая Ане, что стоит многого! Глупое детское самоутверждение… А еще был уверен в том, что рядом Игнат. Он вытащит, он не считает Павла никчемным…
Теперь Игнат где–то там, в других комнатах, он не услышит, не придет.
Провод осел вместе с падающим декором потолка, волна тока прошла по телу, затряслась, красной вспышкой стрельнула в мозгу и погасла.
Паша упал лицом вниз, в лужу хлещущей из ствола воды.
Не хочется умирать! Боже мой, как не хочется! Не старик же. Руки–ноги имеются. Мог бы уже давно жениться на ком–нибудь, да вон, хоть, на диспетчере, Тамаре, забыть Аню, ее подлость, жестокость, забыть и жить дальше! Детей мог бы уж нянчить! Но нет, жалел себя, баюкал своё самолюбие, а на деле струхнул… Да еще и онемел… Вспомнилась Елена Михайловна, губная гармошка ее до сих пор талисманом в кармане куртки лежит…
Паша услышал неясные крики, чьи–то ноги оказались совсем рядом, руки рванули парня за рукоятку топорика и лямки дыхательного аппарата, оттащили в сторону. Игнат подхватил товарища, потащил к выходу.
— Электрики совсем с ума сошли, не тот рубильник отключили! Я как увидел тебя, и этот провод, я всё понял. Паша! Паш, ты как? Чего ты молчишь? Паша!
Сняли маску дыхательного аппарата. Паша только хлопает глазами, на горло показывает.
— К врачу! — рявкнул Игнат подоспевшим на помощь ребятам из другого расчёта.
По телу растекалась ноющая боль, в голове звенело.
Павла дотащили до Скорой, уложили на носилки. Туман медленно рассеивался. Паше показалось, что над ним склонилась Аня, улыбается, шепчет что–то.
— Да ну те–те–бя! — заикаясь, прорычал парень, пробуя сжать кулаки. — И так хо–хо…
Горло свела судорога, Паша закашлялся.
— Хорошо, — договорил за него спокойный женский голос. — Ну вот и хорошо. Лежи уже, герой!
— Маш, ну как там? Сильно его? — спросил другой женский голос.
— Да вот не пойму, — говорила фельдшер, будто на лавочке с подружкой сидит, а сама тем временем прохладными, приятными руками щупает, гладит, похлопывает могучее Пашино тело, меряет давление. — Ругается уж больно.
— Значит жить будет! — уверенно сказала Машина подруга.
Паша затих, сосредоточившись на лице Марии, улыбнулся. Вышло страшно, точно оскал какой–то, но Маша не испугалась, помассировала Пашкины скулы, судорога отпустила немного.
— Вот полежишь тут немного, и вперед ваше пожарное вооружение в порядок приводить, — строго сказала она.
Машин отец служил пожарным больше двадцати лет, пару раз брал Машку в часть, разрешал трогать топорики, концы рукавов, свернутых по–особому, по науке. Даже как–то заставил ее примерить спецодежду. Машка знала работу тушил как бы изнутри, за отца всегда переживала, но была в нем уверена. Он не безрассудный выскочка, не позер и фаталист, он – надежный и рассудительный, смелый и… Она могла бы целый час перечислять, каков ее отец, но скоро его место на троне сменил Паша…
Нет, пожалуй, не так скоро это и произошло. Пока оклемался, пока нашел ту самую Машу, что пахла мятными леденцами и щурила глаза, если думала о чем–то, пока достучался до ее сердца. А там уж понеслось…
И жить хотелось настолько остро, почти осязаемо, что даже страшно становилось от своих чувств.
На свадьбе своего подчиненного Андрей Иванович отвел его в сторону и спросил, что случилось.
— Электротерапия, наверное, — усмехнулся Паша.
— Ну ты давай, больше не дури! — похлопал его по плечу командир. — Пример хороший ребятам подавай!
Паша кивнул и счастливо улыбнулся. Маша строго глянула на него, потом обняла. Всё у них будет хорошо, всё в будущем. Главное, что это будущее есть, оба же теперь Бессмертные…