Третий день Анне было как то не по себе. Словно какая-то маета во всём теле. Как то непривычно тянуло внизу живота. Не сказать, чтоб сильно, но неприятно. Она уж и тысячелистник жевала, и горькие листья одуванчика. Думала, может съела чего не то. Щи из щавеля или крапивы? Так их с мая варили каждый день.
Даже Васька вчера заметил, что с Анной что-то не так. И спросил-то ласково, так она на него, как с цепи сорвалась – «всех собак спустила». На утреннюю дойку еле встала сегодня, хотя солнце светило уже вовсю. И «Веснянка» сегодня толком не стояла на дойке. Всё чего-то перебирала ногами, того гляди опрокинет подойник. Всё поворачивала к Анне чёрную, с белым пятном вокруг левого глаза морду, пялила свои огромные глазищи.
И только закончив, обежав привычным, ласковыми движениями рук обмякшее вымя, Аня встала и почувствовала, что… прилипла к лавочке. Опустив глаза на упавшую лавку, она увидела на ней красное пятно…
Она не испугалась. Она ждала этого события. Мать уж год назад рассказала ей всё что нужно, когда девчоночье тело Нюрки на глазах стало превращаться девичье.
К тринадцати годам Анна, прямо, оформилась в девицу. Бёдра округлились. Груди налились, будто два спелых яблока. Да не яблочка, а яблока! В ладонь не уместишь!
Пройдёт шестьдесят с лишним лет и я, сидя у бабушки дома, буду вместе с ней смотреть недавно подаренный ей, черно-белый телевизор «Кварц». Бабушка каждый раз троекратно осеняла его крестным знамением, когда экран через минуту после включения разгорался изображением. Она так и не смогла принять, что это - радиоэлектронное, неживое устройство. Относилась к нему как к живому. Общалась и с ним, и со всеми, кого телевизор показывал. По телеку шёл какой-то концерт, и прекрасная Валентина Толкунова исполняла свои знаменитые «Носики - курносики». Одетая в строгое концертное чёрное платье, украшенное великолепным длиннющим жемчужным ожерельем, свисающим по груди, певица у меня тринадцатилетнего пацана вызывала вполне соответствующие возрасту фантазии. А бабушка оценила певицу по-своему. Щурясь подслеповатыми глазами в экран, сильно наклоняясь вперёд она, вдруг, обратилась к артистке: «Чтож, вы, дочк, все нонче каки-то лядащи. Не кормят вас что ли? Вроде не война?» – она обернулась ко мне, будто ища поддержки. Я был искренне возмущен, потому как певица мне нравилась, тем более своими формами. Но, наткнувшись на мой недоумённый, даже спорящий взгляд, бабушка продолжила, уже прямо мне в глаза: «Грудей-то, Михрют, грудей-то совсем, почти нет. Разиж это баба? Посмотри, жемчуга то на ей висят как на заборе. Мне вот Егорка на свадьбу медальён подарил, так он у меня на шее-то не висел, а лежал на груди…» Бабушка удовлетворённая хорошо сформулированным предложением, а может и не своим, а вспомненным комплиментом, замолчала, и взгляд её затянула туманная пелена воспоминаний.
Конечно, даже внимательно разглядывая бабушку, мне трудно было представить её девушкой. Испещрённое глубокими морщинами лицо. Почти выцветшие глаза. Совершенно белые от седины волосы. Про фигуру, я могу сказать только то, что бабушка была не худющей старушкой. Лицо её мне не виделось ни красивым, ни тем более не красивым. Оно для меня было - добрым. И взгляд был добрым, даже когда она сердилась. Я никогда нисколечко её не боялся, потому что из этих, цвета бездонного осеннего неба глаз, всегда струилась в мою сторону какая-то бесконечная теплота.
А в тринадцать лет Анна Утина слыла первой красавицей не только в своей деревне. Глубоко голубого, насыщенного цвета глаза, словно выросли как у «Веснянки». Взгляд стал каким-то томным, в народе говорят «с поволокой». Парни и постарше Васькиных сверстников провожали Анну по улице не просто блестящими взглядами. Редкий раз обходилось без сальных шуточек. Вечером на посиделках, уже не мальчишки толкали плечом в бок на завалинке. А взрослые семнадцати-восемнадцати летние парни старались сесть с ней рядом и украдкой ущипнуть за бок, а то и за задницу. Некоторые наглецы проводили рукой по груди. Она, конечно, вольностей никому особо не позволяла, воспитания была строгого, но сладкая истома, ознобом пробегающая по телу от таких прикосновений, говорила самой Анне что, вот- вот… время её пришло.
Сноровистая к тринадцати годам уже во всех бабьих делах, более всего любила Анна, даже не прясть, а вязать. Два года, как отец привёз ей с ярмарки из Петровска тонкие металлические спицы, а она уже почти днями не выпускала их из рук. Шерсти, что настригали со своих шестерых овец, хватало Ане совсем ненадолго. Хотя, она почти всё делала сама, допуская младших сестёр только до черновой, грубой работы. Промыть, выбрать мусор. Стригли вместе с отцом и Васяткой. Даже ость старалась выбирать сама или обязательно проверяла за сёстрами. Вычёсывала, только сама и, спряв, за две-три недели, всю кудель, принималась вязать. Ещё приловчилась каждый месяц вычёсывать свою, и трёх Гусевых собак. Носки, варежки, пояса, из собачей шерсти, пользовались на ярмарке большим спросом.
Не сильно ловка в приготовлении каких-нибудь кулинарных изысков, могла обед спроворить буквально из чего угодно. Главным для себя считала, чтоб было съедобно. Не то, что соседская Нюрка Гусева, избалованная родителями гуляшами да котлетами.
С Нюркой к тринадцати годам стали прямо подругами. А с кем ещё поговорить о своём, о девичьем. С мамой особо не пооткровенничаешь. Так зыркнет, что потом два часа крестишься и бормочешь « Пресвятую богородицу», чтоб в себя прийти. Семья была набожной. Нрава строгого. Отец учил дочь свою «страху Божьему, и вежеству, и рукоделию», из завета «положи на нее грозу свою и блюди ее от телесных грехов, да не посрамит лица твоего, да в послушании ходит, да не свою волю имеет».
А из Саратова, из Петровска неслись уже во всю слухи о новой жизни о свободе. О Советской власти. Соседская Нюрка, не сильно загруженная домашними делами, несколько раз уже моталась со своим отцом в Петровск, привозя новости. Одна страшнее и привлекательней другой. На каждом углу говорили о раскулачивании. И, хотя, отец Гусев наёмных работников не держал, «на помочь» к нему, на уборку, стричь овец, жать масло собиралось до полдеревни. Отрабатывали за лошадь. Подруга привозила из города такие вести, о нравах и этических нормах провозглашаемых новой властью, что, даже, нашёптывая на ухо Анне, сама краснела, и обе подруги прыскали со смеху, сбрасывая заливающий краской стыд.
Несмотря на все эти перипетии, Анна была завидной девкой на выданье, ждали срока. В день, когда первый красный цветок распустился на лавочке во время дойки, и она забежала в дом поменять рубаху, отец, только вошедший с покоса, не сконфузившись, подошёл к дочери. Помяв в пальцах запачканный подол у склонившей в смущении голову Ани, отец потёр кровь между пальцами, и словно разглядывая их на свет, задумчиво произнёс: «Вот и потекла Анна, Слава тебе Господи! На Красную горку сватов будем ждать»