Весна. В полуживой город наконец-то пришла весна. Она пришла неуверенно, нерешительно, как будто всё ещё думала, стоило ли ей вообще приходить.
Так мог бы прийти, разве что какой-нибудь знакомый, которого вы один раз встретили где-то вдали от дома и от нечего делать, завели с ним заурядный разговор о том, как несправедливо обошлась с вами жизнь.
А вот теперь он переступает порог вашего дома так, будто входит в обитель дьявола. Он не уверен, что вы его ждёте, не уверен, что вы в целом о нём помните. Но ему, как и вам тогда, просто очень скучно, и по счастливой случайности именно вы и оказываетесь где-то неподалёку. А он, вспоминая об этом, конечно же, сразу думает: "Вот кто мне нужен!" и, натягивая дружелюбную улыбку на угрюмое лицо, уже скоро стучит к вам в дверь.
Весна в сорок третьем году пришла именно так. Солнце лениво выкатилось из-за туч, осветив опустошённые улицы и полуразрушенные жилые дома. Парадная дверь одного из таких домов открылась, и из-за неё показался высокий сгорбленный мужчина в потрёпанном пальто. В руке он держал трубку и время от времени задумчиво подносил её ко рту. Ступив два шага, мужчина замер. Это был я.
За мной из темноты нерешительно выскользнула детская фигура и тоже остановилась, уставившись на солнце слепыми карими глазами. Жидкие каштановые волосы обрамляли её лицо, а худенькие руки обхватывали тело, отчаянно цепляясь за грубое коричневое платье.
Всё в этой фигуре показалось мне до невозможности жалким, но её большие глаза смотрели на меня, как всегда, ясно и как-то очень честно, с укором.
Я глубоко вздохнул и, взяв девочку за руку, повел по мостовой.
Мы долгое время шли в тишине, не встречая людей. Город оттаивал и отдыхал после очередной бомбёжки, но они всё ещё прятались, быть может, боясь увидеть друг друга.
-С весной вас! С весной!
Я недоверчиво обернулся на голос и, сухо кивнув молодой девушке, пошёл дальше.
Как ни странно, она последовала за нами своим лёгким, танцующим шагом.
-Разве вы не рады весне?!
-Очень рад, - ответил я, ускоряясь и таща за собой Варю.
Та не сопротивлялась, безвольно обвиснув в моей руке и что-то жалобно шепча.
Я резко остановился и, присев на корточки, заглянул в её глаза.
-Так не пойдёт. Нужно продолжать жить. Понимаешь? Ты должна быть сильной ради тех, кто погиб, чтобы ты сейчас была жива.
Она тупо посмотрела куда-то сквозь меня, пошатываясь от слабости.
Я не знал, что ещё сказать. Я в целом редко говорил с кем-либо и всю жизнь провёл в одиночестве. Но мне очень хотелось ей помочь.
Я достал из кармана овальный кулон и положил в её маленькую детскую ручку.
Я очень любил этот кулон, в нём была фотография моей погибшей семьи, её семьи.
Но я отдал его без сожаления, зная, что ей он нужен сильнее, чем мне.
Варя какое-то время просто стояла, сжимая подвеску в руке. Стояла и смотрела на меня. А потом вдруг заплакала.
Я не понимал, что делать. Я прижал её к себе, поглаживая по растрёпанным волосам дрожащей рукой.
Как я мог бросить её?
Я не имел права остаться рядом, но она была слишком маленькой и беззащитной, чтобы простить меня. Слишком светлой и искренней. И я никогда не встречал похожих на неё людей.
Как же тогда мог её наивный, ещё добрый детский ум понять меня?
Я не знал ответа на это вопрос.
Так мы и стояли какое-то время рядом друг с другом. А потом я подхватил её, посадил на плечи и медленно пошёл вдоль домов.
-Подождите! Пожалуйста, подождите!
Я вздрогнул, услышав голос за спиной.
Это была та самая девушка с пронзительными васильковыми глазами. Она взяла меня за руку и пошла рядом.
Я смотрел на неё несколько минут, не в силах отвести взгляд. Меня, признаюсь, поразила сила и уверенность в её хрупких чертах, холодная решительность и твёрдость движений.
Мне рядом с ней вдруг впервые за очень долгое время почему-то стало спокойно.
-Я Василиса.
Она передёрнула плечами и уставилась куда-то вдаль, нарушив неловкую тишину.
-Александр. А это Варя.
-Расскажите мне о ней,- попросила она после короткого молчания. Я почему-то не смог отказать. И мой хриплый голос неуверенно зазвучал средь каменных стен, с каждым словом становясь всё сильнее.
- Моя Варя - единственная выжившая дочь любимой сестры Маши. Вместе с семьёй ещё в начале войны она переехала в новую квартиру, так как их старый дом был разрушен упавшей ночью бомбой. В этом доме осталась навсегда моя сестра, своим телом закрывшая дочь от обломков, но не сумевшая спасти её глаза.
Тут я обернулся и посмотрел на Варю, идущую чуть позади. Её взгляд показался мне абсолютно пустым и безразличным ко всему происходящему, израненные веки были полуприкрыты.
Отвернувшись, я продолжил.
-Варя потеряла возможность видеть мир, но даже не это в итоге оказалось самым страшным. Из её жизни друг за другом ушли все родные люди. Бабушка Валентина, дядя Виталик, двоюродный брат Артём и родной отец - никто не смог остаться. Никто.
И я могу сказать, мне повезло, что я вовремя успел забрать её к себе после стольких смертей. Но, мне кажется, внутри девочка уже мертва, а я вряд ли смогу чем-то ей помочь.
Говоря всё это, я искренне сожалел.
Василиса слушала очень внимательно, не перебивая, ничего не спрашивая, сжимала мою руку всё сильнее.
Мы говорили до самого вечера, а на следующий день втретились снова. Совсем скоро она узнала о том, что мне нужно срочно уехать на фронт.
Она долго молчала после этого разговора, видимо, обдумывая мои слова.
Варя, казалось, тоже всё понимала. Она всегда была с нами, и скоро я заметил, что она привязалась к Василисе так же сильно, как и я.
Одним тёплым вечером, близким к лету, Варя подошла к ней и попросила рассказать о мире вокруг.
Я бы, наверняка, не смог подобрать нужных слов, но только не Василиса.
Она взяла девочку за руку и сказала:
"Вокруг нас невозможно красиво. Дома на нашей улице слегка покалечены, но там живут хорошие люди. А над домами - небо. Ты не видишь его, но знай, оно очень большое, бескрайнее, и по нему плывут пушистые белые облака, похожие на сахарную вату. Солнце уже опускается за горизонт, окрашивая мир в розоватый цвет, и в закатной дымке виден адмиралтейский шпиль..."
Я слушал и слушал её рассказ, улыбаясь всё шире. Я знал, что небо было серым и задымлённым. Знал, что солнце сегодня не показывалось из-за туч, а все постройки были замаскированы от фашистов. Я всё знал, но, как ребёнок, радовался доверию Варя. И, видя её большие, полные надежды глаза, мне впервые хотелось плакать.
Через два дня мы втроём встретились перед моим отъездом в последний раз.
На плите закипал чайник, а за окном просыпался родной, так и несломленный город.
Варя молча сидела, прислонившись к стене, пока я негромко перешёптывался с Василисой.
Тут моя собеседница резко встала, еле заметно кивнув мне, и подошла девочке. Что-то прошептав ей на ухо, она взяла её за руку и потянула за собой в соседнюю комнату.
Я продолжал сидеть на кухне, глядя в окно. Тихо тикали часы, а с лестницы доносились приглушённые шаги соседей. Наконец, я тоже встал и заглянул к ним.
Василиса склонилась над Варей так, что распущенные волосы касались её худых плечей. Держа свои руки поверх рук девочки, она нажимала на клавиши молчавшего фортепиано.
Заметив меня, она подняла голову и сказала: "Я починю его. И тогда Варя сможет играть".
Я неуверенно пожал плечам и вышел.
...
Спустя полтора года я, наконец, смог снова побывать на нашей улице. Из грязного окна трамвая я смотрел на жилые дома и небольшой театр на углу и не узнавал их.
Я не знал, остались ли здесь Василиса с Варей после того, как я уехал, и не был уверен в том, что они живы.
На город уже спустилась ночь, когда я завернул в родной двор. Под светом звёзд я увидел толпу людей. Все они стояли, покачиваясь в такт красивой мелодии.
Я встал рядом с ними и тоже уставился в освещённое окно, из которого лилась музыка.
Я стоял так достаточно долго, а потом, повернувшись к незнакомому дедушке, спросил: "Кто там играет?".
Старичок повернул голову и удивлённо посмотрел на меня.
-Неужели ты не знаешь? Каждый день мы все приходим сюда, чтобы услышать, как играет на фортепиано юная Варя.
-Варя?
Я не мог поверить ушам, услышав родное имя.
Протолкнувшись сквозь толпу, я взлетел по тёмной лестнице и, толкнув незапертую дверь, замер на пороге.
В свете свеч за тем самым фортепиано сидела моя Варя, и Василиса, стоя рядом, что-то негромко говорила ей.
Я тихо вошёл и сел.
Ещё около двадцати минут, пока воздух вибрировал под звуками клавиш, я думал о маленькой девочке, у которой никогда не было выбора. О девочке без какой-либо мечты, без родных и друзей. Обычном ребёнке, который не помнил ничего, кроме войны.
И сидя так, я вдруг осознал, что не мог бы помочь ей больше, чем это сделала Василиса.
Я не мог бы, потому что никогда не видел в ней ничего детского. Потому что для меня она всегда оставалась самой сильной и доброй. И потому что она, что бы я не говорил, была взрослым человеком, пережившим слишком много боли, чтобы остаться ребёнком.
Она сейчас сидела прямо. Расправленные угловатые плечи были укрыты платком, а гибкие пальцы с уверенностью бегали по клавишам музыкального инструмента.
Я подошёл к ней сзади и приобнял, а она взглянула на меня своими огромными смелыми глазами.
И я клянусь, я никогда бы не узнал эти детские глаза, которые раньше казались мне безжизненными и непостижимо далёкими.
