Росла Нюрка справной. Не сказать, что совсем не болела ни чем. Куда без этого? И цыпки на руках и ногах бывали, и сопли, иной раз, до нижней губы. И в жару, бывало, металась.
Пугала не боль в голове, не ломота во всём теле, а испуганное мамино лицо и папкин строгий взгляд из-под густых бровей. А когда он один раз, в то время, когда она свалилась в лихорадке, вдруг резко встал и, накинув зипун, вышел из избы, громко хлопнув дверью, а мама широко перекрестила его вслед, Нюрка подумала: «Всё! Пошел, папка за санями, и щас отвезёт её в тёмный лес. Как в сказке, которую рассказывала мама на ночь. Не оправдала она папкиных ожиданий…»
Она помнила как папка, хоть и, улыбаясь, приговаривал за столом: «А жрёшь-то, Нюрка, ровно в три горла. Как большая! Вот достанешься мужику-то, не прокормит!» и громко хохотал, а мама, утирая губы передником, заступалась: «Да, пусть ест, Вась, не оговаривай, оно ведь человек и работат, так как ест. Она вон сегодня опару со мной. Я думала так, играт. А она сопит, ручёнки-то из теста ели вынимат, а старается… так за меня пол дела и сделала…» « Ну, поглядим, поглядим! – смеялся отец, - хорошо коли так,- а то, некотры, токо ртом и работают»
И вот сегодня, Нюра вместо того, чтобы выйти накормить кур и задать корове, после того как вымела пол в избе, присела разминать деревянной толкушкой картошку в чугунке для куриц, как голова словно пошла кругом, какая-то слабость в руках и Нюра упала на пол. Подбежала мама с испуганным лицом. Подхватила на руки и, сильно пыхтя, оттащила на печь. У мамы опять выросло огромное пузо, а значит, скоро в доме появится ещё сестрёнка. Таня, следующая за Нюркой, уже бегала летом, держась всю дорогу за Нюркин подол. А Настя пока ещё ползала в доме. А мамка опять с пузом. А папка недавно бросил мамке в сердцах: «Окотишься опять девкой, вывезу весь выводок в лес, тама и брошу. Ваську, вон, токо себе оставлю» «Кто тебя кормить-то будет, горлопан?» - Не пугалась мама. А Нюрка пугалась. Потому старалась всю немудрящую работу, за которую она отвечала в свои пять лет, делать исправно. Там и делов-то у неё было. Помыть посуду после еды. Три раза за день полы вымести. Скотину накормить. И свободна.
Это Васька, вон, хоть и на два года старше всего, помогал отцу во всю, в его мужицких делах. И сено ворошил, хотя косить пока в ряд не ставили. И лошадь во время пахоты под уздцы вёл, да так ровно, что папка, только хвалил после работы. Уж про дрова приложить, прут в тыне поправить, или целую слегу поменять тут и говорить нечего. А зимой, когда мамка садилась прясть, Васька наравне с отцом садился плести корзины из ивового прута. Кстати, заготавливать прут осенью, тоже была Васькина обязанность. Нюрка брата любила и очень уважала. А потому, когда Васька показал ей летом, только что народившихся котят, на сеновале, где домашняя любимица Муська обустроила своё гнездо. Она, в первую очередь, отметила про себя ту нежность, с которой старший брат брал в руки слепые, смешно пищащие комочки. И когда Васька, поигравшись, и ей, дав подержать по очереди всех семерых котят, вздохнул горестно: «Мамка узнает – топить заставит. Опять». Нюрке показалось, что он даже всхлипнул. Она не задумываясь, как только брат слез с сеновала, собрала всех котят в свой платок и бегом отнесла на речку и вывалила с мостков. Если ему так уж тяжело, она завсегда поможет. Брата она любила.
Этой зимой мамка обещала научить её прясть. Это было уж прямо совсем взрослое занятие. Нюрка переживала. В деревне девок, у которых не сильно получалось крутить пальцами кудель, называли «непряха». И это было хуже, чем косая или рыжая. И вот…
- Жар у неё, Вась, сильный. Беги до Гусевых. Христом богом моли, в ножки кланяйся! - Запричитала мама. И отец, сверкнув глазами, накинул зипун и хлопнул входной дверью…
Гусевы были соседи. Жили они «получше» как говорила мама. И дом у них был поболе, пятистенок. И кроме коровы, овец и куриц, как у всех, у Гусевых была лошадь. Красавица, серая в яблоках «Зорька». Каждый раз, когда пахать, боронить, или в лес за дровами, отец шёл к соседу договариваться насчёт лошади. Каждый раз мама провожала отца словами: «Христом богом моли, в ножки кланяйся»
«Зачем сейчас лошадь? - Звенело в раскалённой голове, - точно всех в лес вывезет. Токо Ваську, наверно, оставит, да мамку, наверно, с пузом, а вдруг там пацан…» Нюрка порывалась встать, чтоб пойти накормить курей, но тяжёлая голова бессильно падала на стёганое одеяло, которым была застелена печь.
- Потерпи, Аннушка, - причитала мама, прикладывая к раскалённому лбу мокрую тряпку, - сейчас папка придёт. «Аннушка? - Мелькало в голове, - словно прощается…»
- Не отдавай, - шептала Нюрка, - не отдавай меня мамочка… Я сейчас, я встану…
Папка шумно вошёл, чуть не настежь распахнув двери. Нюркино сердчишко, громко стукнув, замерло в ожидании
- Ну? – подняла на отца глаза мама
- Уважил… - удовлетворенно протянул отец
Нюрка зажмурила изо всех сил глаза, хотела закричать, вцепиться в кирпичный боров, но сильный кашель затряс девчоночье тело. Прокашлявшись, она вдруг почуяла запах. Конечно, он не был незнакомым. Просто он был настолько редким в их избе, что Нюрка подумала, что бредит. Она, всё ещё сжимаясь от страха, перед предстоящей поездкой в лес, чуть приоткрыла глаза и, повернувшись на бок, увидела стоящий на столе, берёзовый туесок с мёдом. То, что это был мёд, можно было не сомневаться. Этот запах перепутать было нельзя ни с чем. Наверное это и был запах того самого счастья, о котором говорили взрослые. Нюрка пробовала мёд раза три. Всегда, когда кто-то болел. Не то что уж прямо полной ложкой, но мамка давала ей лизнуть всякий раз перед тем отправить ложку с мёдом в рот к больному. Это было что-то волшебное, как из сказки.
Когда соседская Нюрка (тоже, кстати, Нюрка) Гусева, прошлым летом притащила на игровую лужайку пряник, он не показался Нюрке таким уж вкусным. И Нюрка, пережёвывая доставшийся ей при делёжке кусочек, прямо по-взрослому сказала:
- Вкусно конечно, но я вот, однова, мёд пробовала…
- Подумаешь, пробовала, - сразу же перебила её задавака Гусева, - у нас вон ентого мёда… а это пряник…
Вся присутствующая ребятня заулыбалась. Нет, никто не сомневался, что у деревенского богача Гусева мёда дома мог быть хоть целый горшок. Ну и что? Это ж не значит, что его можно есть сколько хочется. Но тыкать Нюрке Гусевой в нос её враками никто не стал. Всё-таки, она была не плохая. Вон пряник принесла и разделила на всех поровну.
Пока в Нюркиной голове пронеслись все эти воспоминания, мама успела заварить в кипятке смородиновый и малиновый лист и залезла к ней на печь с горячей кружкой и туеском с мёдом. Сунув ей в руки горячую кружку, мама наставляла: «Пей потихоньку, не жгись. И мёд, по чуть-чуть, прикусывай, - протягивала к губам полную ложку мёда…