Где вы родились и провели детство?
Я родилась и выросла в Октябрьском — небольшом городе на границе Башкирии и Татарстана. Конечно, там шла не аульская (деревенская) жизнь, но погружения в национальную культуру было достаточно. К примеру, моя бабушка пекла чак-чак и делала «красный творог» — местные лакомства. На семейных праздниках родственники пели народные песни. Мама и ее сестра в юности читали книги башкирских и татарских авторов.
Коробку с этими книгами я нашла лет в одиннадцать. Я обожала скандинавских и британских сказочниц (Туве Янссон, Астрид Линдгрен, Мэри Нортон, Энид Блайтон), а тут увидела, что увлекательные сюжеты могут разворачиваться рядом с тобой. Самым ярким впечатлением стал роман «Униженные» Зайнаб Биишевой, рассказывающий о взрослении девочки в башкирском ауле 1910-х. Именно с него начался мой интерес к национальной культуре. После школы я поступила на филфак БашГУ в Уфе и помогала одногруппникам, пересказывая краткое содержание книг башкирских авторов к зачету.
Как и когда у вас появилась идея написать «Аул»? Сколько вы над ним работали?
Я начала учиться на онлайн-курсах по писательскому мастерству, как только они появились в России. Однако про сюжеты на региональном материале не думала, пока на курсе «Проза для продолжающих» в Creative Writing School мне не выпало задание написать про встречу влюбленных в конце XVIII века. Сюжеты про балы показались банальными, и я выбрала обстоятельства Пугачевского бунта. Юноша приезжает с воззванием к башкирским старшинам, а девушка наблюдает за ним с женской половины юрты. Моим рецензентом на этом курсе был Роман Сенчин, который родом из Тывы. Он оценил пузырящийся айран, звенящие накосники и другие локальные детали и предложил опубликовать рассказ. Именно тогда я почувствовала, что у меня получается работать с этнической фактурой.
Вскоре одно из подростковых издательств объявило конкурс, где была номинация «Этнохоррор». Я мало знала про этот жанр, но подумала, что смогу переработать башкирскую сказку или легенду. Взяла сборник народных преданий, пачку стикеров и выделила все заинтересовавшие образы, сюжеты, мотивы. Из них и собрала историю. В процессе отошла от чистого хоррора, но некоторые «кровавые» элементы в тексте остались.
Подготовка рукописи заняла несколько лет. Сперва дело продвигалось медленно, так как я работаю в офисе полный день. Что-то добавляла во время учебы на писательских курсах, но это были небольшие подвижки. В начале 2022 года я решила, что отступать уже некуда, нужно на время забыть про другие свои интересы и по вечерам и выходным заниматься только «Аулом». Так за полгода я закончила текст.
Сильно ли изменился текст после редактуры? Какие фрагменты требовали больше всего внимания? Что не вошло в книгу?
Я заканчивала «Аул» под дедлайны сразу нескольких литературных конкурсов, торопилась и писала не в самых легких условиях — по вечерам после рабочего дня. Мне кажется, по изначальной рукописи было видно, на какой странице я выдохлась. Это где-то семьдесят процентов текста, а дальше начались сложности, которые мы с редакторами потом дорабатывали. Написание художественных текстов напоминает мне стирание монеткой защитного слоя у лотерейного билетика. Что-то в тексте ты видишь сразу, а какие-то моменты тебе нужно расчистить, прийти к ним.
Для меня важной была не стилистическая правка, замена некоторых спорных конструкций. Я всю жизнь работаю с текстами, и это обычное дело. А вот в последних тридцати процентах нужно было наладить архитектуру и инженерию текста, там я уже сбивалась, переходила на точку зрения второстепенных героев, просто потому что они мне очень нравились и мне хотелось побольше про них рассказать. При редактуре мы вернули оптику основным героям и хорошенько почистили сложную для меня в написании финальную битву. Теперь мы чуть меньше знаем про сына муллы Закира и одного из лесовиков, но своды истории сошлись.
Как вы пишете?
Я почти всегда пишу на историческом материале и много времени трачу на ресерч. Далее следует мой любимый этап работы — первый черновик, когда ты не думаешь про стиль, детали и просто развиваешь сюжет. После этого я прохожусь по написанному и «досыпаю» необходимую фактуру из исследований и статей. И затем уже пишу основной текст. За вечер стараюсь написать или сильно продвинуть вперед небольшую главку. Чтобы вдохновиться, предварительно читаю пару страниц из книг, которые мне нравятся. Во время работы над «Аулом» это чаще всего был «Сад» Марины Степновой.
Как вы работаете с языком? Как искали образы?
Мне очень понравилась мысль, которую я услышала в одном из интервью Гузель Яхиной: если у тебя уже есть продуманный сюжет и образы, то язык и стиль появляются как будто бы сами. Я тоже не работала специально со стилем, но заданная фактура влияла на подбор слов. Это происходило органично.
А вот изучить связанные с Башкирией научные и художественные тексты было важно. В них очень много живого и буквально просящегося на страницы книги — описаний быта, традиций, праздников. Например, в «Ауле» есть изображение свадьбы одной из героинь, все обряды взяты из исторических источников. Я надеюсь, этнография здесь обогащает и расширяет сюжет.
В «Ауле» встречается довольно много башкирских слов, а порой и целых фраз. Как вы нашли соотношение русского и башкирского в тексте? Его подсказали речевой опыт и бытование русского и башкирского языка в республике?
Скорее я опиралась на свой читательский опыт. Еще в детстве я не любила примечания внизу страницы и старалась понять значение незнакомых слов из контекста. Во время написания «Аула» много размышляла, стоит ли делать сноски с переводом. Обсуждала это с преподавателями и сокурсниками, когда училась на писательских курсах. Важные для меня авторы: Роман Сенчин и Алексей Иванов, пишущий про Урал и Поволжье, — придерживаются точки зрения, что контекста должно быть достаточно. Издательство меня здесь тоже поддержало.
Как вы создавали своих героев? Кто из них вам ближе всего?
Я начинала писать «Аул» как этнохоррор, и элементы этого жанра в истории остались. Как правило, в таких произведениях есть группа детей или подростков и у них должны быть типажи. Изначально я пошла от этих типажей: «красавица», «умница», «спортсменка»… Добавила потом живых деталей, связанных с эпохой и местной культурой. Надеюсь, получилось не совсем плоско.
Например, Алтынай — «красавица». Но еще она из предпринимательской семьи: у ее отца и бабушки очень сильный характер, и Алтынай в итоге тоже его проявляет. Зайнаб стремится к книгам и учению. Ей повезло, что она родилась в семье муллы, где все это ценится. Ее мне было писать проще всего, потому что я понимаю, как думают такие девочки. Есть еще охотница Шаура по прозвищу Иргиз («богатырь-девушка»). Ее главное качество — упорство. Самый сложный для меня образ — Хадия, девочка-лесной дух. Наверно, у нас с ней меньше всего общего, но мне было важно ввести в текст персонажа, который одной ногой стоит в ауле, а другой — в урмане.
Были ли у ваших героев прототипы?
В «Ауле» есть отсылки к башкирским писательницам и персонажам их книг. Две героини, Зайнаб и Хадия, названы в честь Зайнаб Биишевой и Хадии Давлетшиной. Зайнаб лучше знает себя и крепче стоит на ногах, а Хадия — метущаяся и неуверенная, но, возможно, более талантливая. Имя брата Зайнаб Закира — отсылка к известной у нас в регионе повести Мажита Гафури «Черноликие», где есть одноименный герой, ученик медресе.
Легла ли в основу «Аула» семейная история?
Мне кажется, важным этапом в развитии автора становится момент, когда он понимает, что может написать книгу не о себе. Когда я придумывала сюжет, то не опиралась на обстоятельства своей жизни или жизни знакомых. Но в тексте есть две пасхалки для членов моей семьи.
Первая — это разговор Зайнаб с ее мамой. Зайнаб спрашивает, как родители ее ровесницы Бану, которая ей не нравится, могут ее любить. Похожий разговор у меня был с моей мамой, когда я училась в первом или втором классе. У меня был одноклассник, который казался мне грубым и невоспитанным, и я спросила, видят ли его родители эти недостатки. И мама сказала, что родители считают его самым умным и красивым. Этот диалог я перенесла в текст.
Еще я хочу использовать во всех связанных с Башкирией текстах присказку «от Ика до Ая». Ик и Ай — реки на западе и востоке республики. Оттуда родом мои родители: мама — с Ика, папа — с Ая. Это такой маленький им привет, в «Ауле» он тоже есть.
О чем для вас ваша книга?
В последнее время я говорю, что это история о девочках из башкирского аула XIX века. Все остальное — колдовство, приключения, битвы — добавлено для увлекательности. Прежде всего мне интересно было посмотреть из 2020-x годов на возможности девочек-подростков в ту эпоху. И еще это история о семейном наследии: все получают такие разные наборы и так по-разному ими распоряжаются, какие-то родовые черты становятся силой, а какие-то — слабостью. К примеру, одна из героинь, Хадия, думает, что ее лесная кровь делает ее одинокой, отдаляет от людей, а потом находит в ней защиту.
Как вы относитесь к современной башкирской прозе? Каких современных авторов выделяете?
Мне кажется правильным называть башкирской прозой произведения на башкирском языке. К сожалению, сама я на башкирском не читаю. Но региональной — уфимской, башкортостанской — считаю прозу, которая сюжетно связана с республикой, как, например, «Бледный город» Игоря Савельева или «Ниже неба» Светланы Чураевой. Я сама стремилась написать именно такой текст. У меня не было сомнений, что читать о регионе может быть интересно за его пределами. В следующей своей истории я тоже хочу рассказать про события в Башкирии. Правда, уже не про такое далекое прошлое.
