Из дневника читателя
Вспомним, как начинался этот культ. Грянули нелепые и окаянные девяностые годы. Стало вдруг, возможно всё, что могло ускорить окончательную гибель России. Подняли голову те, кто до сей поры её ненавидел тайно. Теперь бояться было некого. Власть в России в очередной раз была втоптана в грязь. Там она до сих пор и обретается. Самосознание народа тоже.
Нелепость громоздилась на нелепости. Образовались разные шальные объединения, окончательно окреп и оформился со своими позывами, например, правозащитный «Мемориал», настырный, как оказалось потом, идеологический враг России.
Ясное дело, что враждебными стране и его народу были все мелкие и ненужные составные части этого нелепого «Мемориала», который надо отнести к самой активной части «пятой колонны», издавна путающейся у страны под ногами и нагло противостоящей интересам народа.
Надо ли гадать о том, каковы смысл и цель широко рекламируемого Мандельштамовского общества, которое учредил этот самый «Мемориал». И какой именно образ Мандельштама и с какой, опять же, целью вдалбливают в наше сознание в течение десятков лет активисты этого псевдоисторического, шовинистического и противоправного движения.
А каков на самом деле тот Мандельштам, которого подсовывают нам в качестве идеала, на которого теперь должна равняться Россия и каждый, кто в ней живёт? Вот только некоторые детали.
Где- то в 1928-ом году довольно известные литераторы — Карякин и Горнфельд перевели для издательства «Земля и фабрика» (ЗИФ) «Легенду об Уленшпигеле» Шарля де Костера. Понятно, что всякое солидное издательство имеет на примете людей, которые редактируют принятые к печати тексты, устраняют возможные огрехи. Обычно, эта работа необременительна. Тем более, что переводчики были талантливые. В этот раз издательство выбрало для редактуры их переводов этого самого Мандельштама. Тот считался уже к тому времени умелым переводчиком. Каково же было изумление авторов перевода, когда они увидели вышедшую книгу. «Перевод с французского Осипа Мандельштама», стояло на обложке. Это было именно то, что во все времена называлось плагиатом. В том и обвинили Мандельштама названные авторы. Тот нисколько не смутился. Да ещё и нагло отомстил им в своей «Четвёртой прозе»: «К числу убийц русских поэтов… прибавилось тусклое имя Горнфельда. Этот паралитический Дантес, проповедующий нравственность и государственность, выполнил социальный заказ совершенно чуждого ему режима…».
Милое дело — украсть чужой труд, это, оказывается, по-Мандельштаму, нормально и морально, а призвать за то к ответу — аморально. Великолепный образчик нравственной культуры! И заметьте, как изящно Мандельштам скатывается до явного доноса. Оказывается, обвинив Мандельштама в покраже чужой собственности, этот Горнфельд выполнил заказ режима, чуждого существующему.
— С Мандельштамами — трудно, — вспоминал поэт Андрей Белый. — Они пускаются в очень «умные», нудные, витиеватые разговоры с подмигами. С «вы понимаете», «не правда ли». Словом, М. мне исключительно неприятен; есть в нём что-то «жуликоватое», отчего его ум, начитанность, «культурность» выглядят особенно неприятно… Есть такие люди. Могут оскорбить неявно — вроде и без ругани, а дать в морду хочется…
А вот ещё небольшая иллюстрация к моральному облику эталона всей будущей русской культуры. Мне, конечно, надо будет попросить прощения перед теми, кто это будет читать, за всю ту мерзость, которой придётся мне коснуться. Оправдываю себя тем, что это мне нужно для дела. Зимой 1925-го года чета Мандельштамов не смогла поделить Ольгу Ваксель, юную актрису немого кино, которую оба наметили себе в любовницы. Она, кроме всего прочего, писала кое что в рифму и ей вздумалось получить отзыв о своих стихах от известного стихотворца. Осип и Надя, увидевши это прелестное создание, одновременно захотели её тела. Надя, оказывается была несколько розовой в сексуальной своей ориентации. Идеальная пара. Потом эта Ольга Ваксель вспоминала о своих приключениях с Мандельштамами:
— Он повёл меня к своей жене; она мне понравилась, и с ними я проводила свои досуги. Иногда оставалась у них ночевать, причём Осипа отправляли спать в гостиную, а я укладывалась спать с Надюшей в одной постели под пёстрым гарусным одеялом. Она оказалась немножко лесбиянкой и пыталась меня совратить на этот путь. Но я ещё была одинаково холодна как к мужским, так и к женским ласкам. Всё было бы очень мило, если бы между супругами не появилось тени. Он ещё больше, чем она, начал увлекаться мною. Она ревновала попеременно то меня к нему, то его ко мне. Я, конечно, была всецело на её стороне, муж её мне не был нужен ни в какой степени. Я очень уважала его как поэта, но как человек он был довольно слаб и лжив…
Сама Надежда называла Олю «беззащитной принцессой из сказки». Мандельштам для виду делал разборы её стихов, но больше вожделел к юному созданию. Посвящал ей стихи. Втайне от жены снял номер в «Англетере».
— Я заранее знала, что это будет, и пришла сказать, что мне все это надоело, и я более не смогу бывать у них, он пришёл в такой ужас, плакал, становился на колени, уговаривал меня пожалеть его, говорил в сотый раз, что он не может без меня жить, и так далее. Я ушла и больше у них не бывала…
Из дневника Ваксель мы можем узнать также о том, что жена Мандельштама добродушно называла своего мужа «мормоном» — за его склонность к полигамии. Слово «полигамия» станет более понятным, если придать ему популярный современный смысл — «группенсекс»: «Она его называла мормоном и очень одобрительно относилась к его фантастическим планам поездки нас втроём в Париж…».
Так что к признакам «высшей культуры» надо нам будет отнести и приверженность семейки Мандельштамов к свальному греху. Это, конечно, если образ Мандельштама станет окончательным примером и иконой русской жизни, чего так настырно и добиваются прошлые и будущие «мемориалы». Ну никак не хочу я такого конца для России. Потому и считаю, что тот насквозь лживый образ Мандельштама, который навязывают нам в течение тридцати лет все эти злокозненные общества и центры, очередной попыткой уничтожить остатки нравственности и морального здоровья нашего народа. Чего и добивался покойный иностранный агент «Мемориал». Покойный ли?... По инициативе которого было создано Мандельштамовское общество, цель которого сделать из Мандельштама нравственный пример, несусветного гения, страдания которого непростительны для русского народа, он вечный ему укор. Некто Антон Носик, один из организаторов недавнего ещё одного проекта «Мандельштам 1938» рекомендует нам созданного ими Мандельштама так: «Мандельштам получил высшее государственное признание — стал одним из признанных брендов России, её символом...». Не хочу я такого символа России для русского народа!..