Однажды, после вечерней репетиции, Игнат Лукич, выходя из уборной, услышал звуки баритона. Кто-то, исполняя «Прощание Славянки», никак не мог взять верхнюю «ля бемоль»: голос доходил до нужного места и «крякал». Игнат Лукич про себя улыбнулся и подумал: «Да, не тот уже Семён Ильич, не тот, стареет-с», и отправился в гости к вдове покойного господина Ш. в надежде покушать, откушать водочки и провести вечер в приятной компании…
Эта история совсем было изгладилась в его памяти. Назавтра была репетиция. Молодёжь расставляла стулья и пульты, второй тенорист Яшка Кузякин раздавал ноты, «старички» сидели и ждали прихода пом. дирижёра, а Архип, сидя как обычно в углу в полном одиночестве, чистил тубу.
- А вы слышали про инструмент-то новый? Говорят, у них, там, за границей популярен очень… - Семён Ильич был, как всегда, осведомлён обо всём лучше остальных, чем пользовался, нравоучал и наставлял всех, с кем имел честь быть знакомым.
- Весьма техничен, и тембр приятный – играет почти любую партию: хошь тенор, хошь тромбон, и за корнет могёт, ей-ей…- продолжал нахваливать Семён Ильич чудо-инструмент, о котором услышал давеча от знакомого офицера, бывшего с какой-то делегацией в Европе.
- И, говорят, научиться-то на нём легче лёгкого – добавил он с некоторым смущением, заметив насмешливые взгляды трубачей, задетых за живое при упоминании о партии корнета.
- Эт что же за инструмент такой? – Спросил Игнат Лукич – И отчего научиться легко, когда Кузякин, вон, на тенорушке уж сколько занимается, а всё никак…
- Может ему на ентот струмент переучиться? – Добавил первый корнет, и вся компания прыснула со смеху.
- Называется он – саксофон, - невозмутимо парировал Семён Ильич, - а переучиваться не придётся, т.к. он не медный…
- Так и знал, что деревяшка… - Игнат Лукич махнул пухлой ручкой, зевнул и сделал вид, что потерял к саксофону всякий интерес.
- Зато любую ноту возьмёт! Хоть и «ля бемоль» второй! – Гневно воскликнул Семён Ильич, обидевшись на поведение старого приятеля.
- Это Вы о чём? – Изумился Игнат Лукич.
- А давеча? Извольте припомнить! – Семён Ильич коварно улыбнулся. – Вы, Игнат Лукич, отказались от преферанса и остались тут заниматься…
- Остался, мне нужно было разобрать одно любопытное место, но я не понимаю причём тут… - Его вдруг кольнула одна неприятная догадка, а Семён Ильич ехидно продолжил:
- А то, что Вы изволили лажать, как первокурсник, и то, ей-богу, некоторые берут «ля бемоль» с лёгкостью…
- Но это не я! – На румяном лице Игната Лукича выступили багровые пятна. – Как же? Я же подумал…
- На меня? Ха! Да я, если хотите знать, и «ля бемоль», и «ля» чистую, а, если надо, то и «си» второй возьму! Потому я тенор первый, а Вы, батенька, - баритон.
- Но это наглая ложь! Клевета! Я «ля бемоль» брал, когда Вы изволили-с только нотной грамоте обучаться! – Первая волна удивления прошла, и боевой характер Игната Лукича взял верх, хотя лицо его резко побледнело. – И вообще, я баритон только по тому, что за Вас тенорушку и Ваш саксофон сыграет, а без баритона в оркестре никуда!
- Ну когда-то Вы, Игнат Лукич, может и брали «ля бемоль», но вчера этого сделать не изволили-с – отсюда и наш спор! – Не сдавался Семён Ильич. – А за Вас на баритоне и Кузякин сыграет!
Игнат Лукич не нашёлся, что ответить, лишь снова пошёл пятнами, а Семён Ильич с видом победителя пошёл на своё место, т.к. пришёл пом. дирижёра и репетиция началась…
Игнат Лукич и Семён Ильич были давними товарищами. Они познакомились лет этак двадцать назад, когда Семён Ильич только ещё начинал обучаться на теноре, а Игнат Лукич уже заканчивал, затем, через сколько – то лет, оба встретились вновь и устроились в один оркестр, на тенор и баритон соответственно. Дружили они крепко, в течение всего этого времени никто не смог бы припомнить ни одной их ссоры. Часто, после репетиций или игр, они встречались за преферансом, или, особенно по праздникам, в каком–нибудь уютном кабачке, где оба любили покушать и отведать ликёру. Игнат Лукичи Семён Ильич просто не могли обходиться друг без друга. Про таких обычно говорят: «Два сапога пара!» Везде, где стоило появиться одному, можно было ждать и второго. Тем более странной казалась их ссора после стольких лет почти совместной жизни. Однако нашёлся и камень преткновения. Оба были до невозможности обидчивы в плане своего профессионального мастерства. Стоило поставить только под сомнение умение одного – и началось! С сущей глупости! И ведь скажи кто другой, про этот злосчастный «ля бемоль», оба тут же бы на него и ополчились, и, может быть, «наваляли»… Они были друг за друга горой, а теперь…
…А теперь Игнат Лукич сидел и думал: «Как же так могло получиться? Как лучший друг мог заподозрить его в том, в чём был сам виновен! Да ещё и высмеял при всём оркестре! Нет! Определённо это спускать ему никак нельзя, мы им ещё покажем!»
Игнат Лукич так был возбуждён, так погружён в свои мысли, что, когда подошло то самое басовое соло «Прощания Славянки», он, после первой затактовой ноты До второй, не смог взять ту самую Ля бемоль, а затем ещё потерялся в тексте, чего с ним, к слову сказать, давненько не случалось… Пом. дирижёра Аркашка даже остановил оркестр, погрозил пальцем и сказал: «Баритоны, повнимательнее!» Казалось, все взоры были устремлены на Игната Лукича! Это был позор… Игнат Лукич совсем потерялся, багровые пятна стыда вспыхнули на и без того румяном лице… Он только и смог что прошептать: «Баритоны не лажают…», и выбежал из репетиционной комнаты…
Весь вечер Игнат Лукич был безучастен, сидел и смотрел в одну точку, не реагируя ни на что. Напрасно вдова покойного господина Ш. предлагала ему выпить стопочку и закусить капусткой, заливным из языка и севрюжкой, старания её были напрасны… Вдруг Игнат Лукич вскочил с своего места, заметался по комнате, с каким то придыхом выкрикнул: «Ну нет! Я им покажу!» и выбежал на улицу…
Он бежал обратно, в надежде застать своего обидчика и «свести с ним счёты»… Сырая апрельская погода действовала гнетуще. Снег таял, с крыш капало, было чертовски скользко. Ветер дул со стороны залива, нёс тяжёлые, грязные тучи. Было темно, но ярость подхлёстывала, и Игнат Лукич, добрейший по сути человечек, бежал, бежал чтобы отомстить за клевету, навет и испорченную репутацию… Каркали вороны…
Семён Ильич был на месте. Он задержался, разучивая новый марш, как, впрочем, и многие другие оркестранты…
- О, я смотрю, Вы соизволили вернуться-с? Право слово, нам Вас не хватало-с… Мы тут новый марш изучаем! – Семён Ильич был, как всегда, слегка заносчив, когда чуял за собой правоту.
- Да! Я вернулся, мерзавец! Ну ка отвечай, зачем меня оболгал? – И, не дав тому опомниться, продолжил – Нет, каков подлец! Сам лажает, а на других сваливает! Я этого так не оставлю! Я требую удовлетворения!
- Игнат Лукич! Да вы что, голубчик, белены объелись?
- Немедленно сатисфакции! Вы слышите-с, НЕМЕДЛЕННО! – И Игнат Лукич внезапно набросился как ирбис на бывшего друга с кулаками. Тот подвоха не ожидал и оба свалились на пол, с переменным успехом «тузя» друг дружку почём зря…
Неизвестно, сколько бы это продолжалось, кто бы победил, только вдруг раздались звуки баритона… Кто то играл басовое соло «Славянки» и катастрофически не попадал на ля бемоль… Обоих дерущихся, как током, пронзила случайная догадка. Одновременно бросившись в репетиционную комнату, они обнаружили в ней Кузякина, который- то и лажал…
- Яша! Так это ты? – прошептал помятый Семён Ильич.
- Но для чего? – продолжил растрёпанный Игнат Лукич.
Смущённый Кузякин стоял посередине комнаты. Вытерев рукавом нос, он с какой- то обидою выкрикнул:
- А мне надоело на аккомпанементе… Я соло хочу!
На следующий день, на аккомпанемент был посажен Сашка Реньков (всё равно от него никакого толку). Яшку Кузякина усадили между Игнатом Лукичом и Семёном Ильичом. Он дул первого тенора, лажал на всю Ивановскую, и был счастлив, а Игнат Лукич смотрел на него отеческим взором со слезинкой в уголке глаза и думал про себя: «Да! Подрастает поколение!..»