В середине августа стало совсем тяжело. Кольцо осады вокруг Луганска окончательно замкнулось. Выбраться можно было только обходными путями через лесополосы и дачные зоны. И то под постоянной угрозой обстрела ВСУ. Обесточенный, обезвоженный и тяжело раненный Луганск готовился к своей смерти.
Оставшиеся немногочисленные старики старались не выходить на улицы, чтобы не попасть под мины. Ополченцы (их оставалось около шестисот против десятитысячной группировки врага) готовились к последнему бою.
Собирали боеприпасы, чистили оружие, готовили рубежи обороны. Все кто хотел спасти свою жизнь уже ехали. Остались только совсем "отмороженные". Больше половины из них были россиянами, остальные из местных. Из тех, кто не был готов отдать свою землю врагу.
Никто не хотел умирать, но все были готовы к смерти. Главным желанием было сделать так, чтобы дорога через Луганск стала для укров адом. В этом плане тяжело было лежавшим в госпитале тяжелораненым ополченцам. Они понимали что сопротивляться долго не смогут. И поэтому почти каждый держал под подушкой гранату или пистолет. Была граната и под моей подушкой.
В один из дней по нашей больнице ударила мина и, как раз, в тот момент когда к ней подъехал очередной медицинский конвой. Тяжелораненых (в том числе и меня) стали спешно грузить в машины и повезли к границе.
По разбитым в хлам дорогом ехать было очень больно. При каждом потряхивании хотелось кричать и мы орали во все горло. Под конец я запустил свою любимую "Катюшу". Это смягчило боль:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой,
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.
Спасало нас только то, что это были медицинские машины, да и водитель нам попался опытный и не первый раз возил раненных. Периодически он останавливался и давал нам передохнуть и, вообще, вел машину максимально мягко.
На границе нас встретили пограничники. Документы практически не проверяли. Потому что у большинства их и не было. Я, например, вернулся в Россию без документов, голым, завернутым в простыню. Из вещей у меня был только зеленый рюкзак и синий томик Пастернака. Пограничники записали у меня ФИО, спросили гражданство и пропустили.
Так мы оказались в Донецке (российском) в обычной районной поликлинике. Небольшой коллектив врачей этой больницы с трудом справлялся с коллективом раненных -и военных и гражданских. Им помогало несколько волонтеров, местных девчат и парней. Одна из волонтерок, тоненькая девушка с черными волосами постоянно улыбалась, глядя на меня. Наверное, от смеха. Бородатое и чумазое зрелище я был еще то.
Меня поместили в койку справа от которой был армянский священник из Луганска, справа луганский же ополченец с позывным "Одесса"
Армянин был тяжело ранен в ногу и спину. В ногу был вставлен "аппарат Илизарова". Страшная штука, между прочим. Я несколько раз видел, как его вставляют. Священник сам двигаться не мог, но зато за ним ухаживала жена. Днем она была с мужем, на ночь уходила в лагерь беженцев, развернутый под Донецком.
На этот лагерь, кстати, постоянно жаловались местные жители. Они говорили, что сбежавшие от войны мужики, напивались, дрались, шумели и постоянно требовали себе еды, одежды, денег и т.д.
Местных это напрягало. Особенно на фоне прибывавших и прибывавших раненных ополченцев. Среди которых было много россиян. Почему вот эти здоровые лбы жрут и бухают, а эти умирают за них.
"Одесса" был один из тех, кто почти умер за "толстенных лбов". Его разведгруппа попала в засаду в Хрящеватом, когда укры внезапно вошли и захватили его, поставив Луганск на грань падения.
Группе удалось все же вырваться из засады, но уже на обратном пути их накрыло миной. Из семи человек более-менее целыми осталось трое. Ну, то есть осколки попали только в мягкие ткани. Двое из них некоторое время лежали в моей палате. Еще двое умерли в больнице. Один в ночь операции, второй чуть позже.
А "Одессу" вывезли в одном конвое со мной. как он выдержал дорогу я не понимаю. У него была перебита нога, рука, спина и челюсть. Но, тем не менее, он мог разговаривать и как выяснилось позже даже петь.
У "Одессы" и меня сразу нашлось много общих знакомых (и он и я были из "Зари"). Превозмогая боль он рассказывал о рейдах своей группы. Выяснилось, что однажды мы даже пересекались в тылу. Они шли перед нами по дороге, на которой спустя два часа мы попалив в засаду. Обсудили наше командование (оба изо всей мочи ругали его), обсудили Россию, которая почему-то ждала и не помогала Донбассу (это было незадолго до прихода "Северного ветра").
И еще он рассказал, как после "Дома профсоюзов" уехал на Донбасс, поняв что в испуганной и израненной Одессе ничего уже не получится. Когда он рассказывал о тех событиях в глазах его была пустота и боль. Среди тех, кто был в "Доме профсоюзов" были его знакомые.
Вообще, я заметил что одесситы в ополчении отличались особой отвагой и бесстрашием. Они словно мстили за те страшные события украм и, одновременно, понимали, что путь назад им закрыт. Они могут или победить и освободить свой город или умереть. И они умирали или почти умирали как это было с "Одессой".
Песню мы запели неожиданно. Я рассказал как пел "Катюшу" по дороге к границе, он о том, что как и я потомок казаков. И понеслось:
Ночью в поле звезд благодать,
В поле никого не видать,
Только мы с конем по полю идем,
Только мы с конем по полю идем,
Только мы с конем по полю идем,
Только мы с конем по полю идем...
А потом он еще спел мне старинную казачью песню, текст которой я не запомнил. Там тоже было что-то про коня, бескрайние поля и казачью волю.
Ночью "Одессу" мучали страшные боли и он постоянно просил медсестру перевернуть его с места на место. Пару раз он выдерживал от боли и просил убить его.
Я как мог успокаивал его.
-"Все будет хорошо, Одесса, тебя починят, тебе еще жить и жить".
В ответ я слышал: "Не могу терпеть, лучше умереть".
Утром меня внезапно стали вывозить в другую больницу. Донецкая районная была пересыльным пунктом (мест не хватало), а я считался хоть и не ходячим, но не сложным случаем.
Перед отъездом я попрощался с "Одессой":
-Бывай, Одесса!
-Бывай, Депутат!
А пока меня везли на носилках к санитарной машине я пел:
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой,
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.
Черноволосая девчонка в зеленом халате шла рядом и, улыбаясь, подпевала:
Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла,
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла.
На следующий день меня отправили в глубь Ростовской области в районную больницу. Больше я "Одессу" не видел.