В 1796 году англичанин Вильям Тьюк и его жена Эстер открыли в Йорке «убежище» или «приют» (The Retreat) для душевнобольных. В отличие от тогдашних домов умалишенных, где царило насилие, в Йоркском убежище обращались со страдальцами строго, но гуманно, побуждая их к нравственному исправлению и психическому здоровью. Тьюк и его жена придерживались радикального протестантизма, который можно назвать сугубо этической версией христианства. В Убежище они играли роль родителей, наставляя своих детей-пациентов и помогая им вернуться к разумной и моральной жизни. Здесь все было организовано так, чтобы сумасшедшие могли почувствовать себя младшими, детьми: «вначале их нужно подчинить, затем подбодрить, приучить к труду, сделать для них труд привлекательным и приятным>>
Труд – одна из главных составляющих «нравственной терапии», “traitment moral” – подхода, который предложил француз Филипп Пинель и поддержал Тьюк. Создатели «нравственной терапии» хорошо понимали, что та внутренняя сила принуждения, которой обладает труд, превосходит принуждение внешнее в любых его формах. Говоря словами Мишеля Фуко, если индивидуальный ум потерялся, заплутав в избыточной свободе, то физическое принуждение способно ограничить эту свободу не иначе, как чисто внешне. Напротив, нравственное принуждение, заложенное в труде – распорядок рабочего дня, необходимость сосредоточиться и обязательно достигнуть определенного результата – действует на больного изнутри: «ограничение свободы, подчинение порядку, понуждение к ответственности отвлекают больного от пагубной для него свободы ума и вовлекают его в систему ответственности».
Итак, труд должен положить конец «отчуждению ума» больного – по-французски, «aliénation mentale». Термин этот ввел в современную психиатрию тот же Филипп Пинель в своем «Traité médico-philosophique sur l'aliénation mentale ou la manie» («Медико-философский трактат об отчуждении ума и мании», 1800). В русском языке есть эквиваленты этого термина: «сумасшествие», «умопомешательство», «умалишенный». Говоря об «отчуждении», Пинель подчеркивал временный характер безумия: ума можно лишиться, но его можно и вернуть (тот же смысл передают и русские эквиваленты этого слова)
