Жанна решает убить
Близился вечер. Мокрый, холодный дождь со снегом хлестал по щекам. Жанна шла от остановки рейсового автобуса домой. Всё было до боли знакомо: полустершаяся "зебра" на переходе, отбитый краешек тротуара, забитый мусором люк, грязный снег, вперемешку с окурками и плевками. Далее по курсу-продуктовый магазин. Тепло завесы на входе приятно обдуло мокрые замёрзшие щеки. Она резко отяхнулась, щурясь на яркий свет люминесцентных ламп. Прошла к лотку с неестественно бледными, пластиковыми помидорами. Тут же, передумав, направилась к прилавку с мандаринами: они производили хоть сколько-нибудь живой вид и дарили капельку настроения и солнца, которое было редким гостем на небосводе в это время года. В отделе с выпечкой к горлу подступила тошнота: запах прогоркшего и пережаренного пальмового масла смешался с тухловатым душком от копеечных сосисок из мяса механической обвалки. Какой-то работяга, стоя за столиком, жадно ел одну такую сосиску в тесте, крепко держа её грязными пальцами, теперь испачканными ещё и жиром. Видимо, сегодня на ужин снова будут только мандарины и, пожалуй, красное вино. Терпкое, кисловатое и бьющее в голову. Только не очень дорогое, ато до зарплаты ещё далеко, а она итак позволяет себе его зимой довольно часто. Дома, всегда наскоро откупорив бутылку, она плескала себе терпкой рубиновой жидкости. После первого бокала внутри начинало зарождаться счастье, неслышно колыхаясь, как нежный розовый бутон. Неужели в прошлом и она была счастлива? Наверное, была... Когда бегала на первые свои свидания под проливным дождём, а в лужах отражались колоннами света уличные фонари, извивались и мерцали бликами, отражаясь в её распахнутых навстречу счастью глазах. Или когда ныряла некогда гибким телом в прозрачную гладь озера, и серебристые брызги летели и искрились, салютуя великолепным шлейфом в честь её красоты и молодой жизни. А гомон птиц утром, свежая от росы трава, теплый, бархатный лошадиный нос, тянущийся за кусочком чёрствого хлеба к ее руке... Давно всё это было. Теперь, в свои тридцать, она не могла уже испытывать даже искорки, даже крошки тепла от того волшебного костра эмоций. Однако, вино хоть немного согревало и возвращало её ненадолго в то волшебное время.
Сейчас она была очень циничной, даже злой. Понимала ценность всего, каждой отдельно взятой вещи. Чувствовала подвохи в людях и во всем находила логические закономерности. Занудный голос разума, который стремился объяснить ей абсолютно все явления, не оставлял ее ни на минуту: когда она ела мороженое, она понимала, что это всего лишь жир и сахар, а любить оные заложено природой ибо они есть составляющие даже материнского молока. Радость от покупки модного платья сразу же перекрывались картинками воспоминаний от кучек одежды у ближайшей мусорки, и мыслью: я сейчас потрачу немалые деньги лишь на каприз моды, который через год пополнит эту кучку. Либо вещь и вовсе будет пылиться в шкафу, занимая место, так как совсем скоро модным станет что-то новое, потому, что все эти корпорации только спят и видят на ней, Жанне, заработать. А качество вообще ниже всяких суждений,брррр, жёсткая и колючая синтетика! И желание купить отпадало само собой. Встречавшиеся ей мужчины виделись либо альфонсами, либо трусами, либо эгоистами, но все, как один, преследовали лишь одну цель: удовлетворить свой тупой инстинкт, потратив как можно меньше ресурсов как материальных, так и моральных. Театр виделся жалким кривлянием, рестораны- излишеством, салоны красоты-шарлатанами и вымогателями денег, которые она так тяжело зарабатывала, трудясь на тепло магистрали инженером. Друзья ей казались завистливыми и нудными, норовящими половчее использовать ее людишками. Религия-вообще, о чем говорить, сплошное промывание мозгов.
Такие повседневные мысли обо всём и ни о чём, тяжёлыми камнями вертелись в ее голове, когда она, Жанна Павловна Клюева, с бутылкой вина в сумке и пакетом мандаринов в руке, подходила к подъезду своей многоэтажки-человейника. Иногда она завидовала дворникам, которые вечно радовались и, обнажая в улыбках свои на удивление белые зубы, болтали на своем тарабарском перед подъездом, опершись на лопаты. "Лучше бы снег тщательнее убирали, надо будет управдому жалобу написать",-зло думала Жанна. Не любила она и детей, резво катавшихся с двухметрового снегового холма, который накидали на краю двора эти самые дворники. "Орут здесь почём зря, а надо бы учиться. Шпана будущая, пустые головы. Какой от них толк?",- размышлялось ей. У неё не было детей, ибо она не могла найти причину, почему она должна их родить. Потому, что так хочет общество? Или просто тупой бабский материнский инстинкт? Внятных доводов, за что она должна издеваться над своим организмом, подвергать себя пыткам лишения сна, еды, наконец, своей свободы, она не находила.
Она любила лишь тишину глухого уголка парка и всегда с неприязнью смотрела на тех, кто случайно подходил к ней слишком близко. Внутренне сгорая от одиночества, она не могла принять компанию глупых и ординарных людишек, которые иногда пытались влезть в ее жизнь с тупыми вопросами типа:" Гуляете? Вам не холодно? А не страшно такой красавице одной в парке?" Такие вопросы бесили ее до дрожи.
Жанна зашла в подъезд и вызвала лифт. Он подъехал быстро, гремя и покряхтывая, гостеприимно открыл двери ей навстречу. Радость от того, что она поедет в одиночестве вдруг сменилась удушающим чувством тревоги и раздражения, ибо дверь подъезда быстро распахнулась, раздался резвый дробный топот ног и мерзкое "Девушка, а подождите нас!" В лифт ввалилась компания молодых людей, обдав сжавшуюся в уголке Жанну хлопьями снега, запахом табака, шумом резких молодых голосов. Жанна задохнулась от ненависти: и здесь ее не оставят в покое! Не дали уехать одной, в тишине. Гады, твари, чему они так радуются? Погода просто отвратная, мокрый пуховик уже просто душит своим отяжелевшие воротником! Теперь ещё и пробирайся через этот сброд, касаясь их грязных курток. Жанну чуть не вывернуло, когда она увидела на плече черной парки, стоявшего ближе всех к ней парня, хлопья желтоватой перхоти. Сжавшись ещё больше и угловато растолкав ребят, с неловкими извинениями, она вывалилась, наконец, на свой этаж. Десятый. Слишком низкий, чтобы точно прервать свой земной путь, и слишком высокий, чтобы не покалечиться. Земля внизу часто принимала в её сознании форму воронки и манила Жанну, обещая ей избавление от всех земных тягот.
Когда она без сил ввалилась в квартиру, с ломотой в продрогших ногах, ей хотелось лишь одного- взять мандарины, налить вина и начать смотреть, как кто-то страдает. Она всегда выбирала фильмы или видеоролики про трагедии, болезни, войны, в её плейлисте были самые грустные мелодрамы, где главную героиню ожидают мучения, измены, куча разнообразных мытарств, а в идеале, печальный конец. Но тут сетка с мандаринами лопнула и они раскатились по всей кухне. Жанна охнула, грязно выругалась, и вдруг слезы потоком потекли по ее щекам: почему все беды достаются именно ей? Она итак сегодня жутко измучилась, устала, у нее все болит! И тут она явственно поняла: она хочет убить. Неважно кого, но человек, которого она выберет, должен перестать радоваться, дышать, ходить на вечеринки, встречаться с друзьями. Он никогда больше не встретит Новый Год, не получит подарка, не насладится вкусами праздничных блюд, не поцелует любимого человека. Жанна вообще ненавидела, когда кто-то наслаждается, и сейчас, представив себе довольную рожу воображаемого человека, поедающего какой-то деликатес в ресторанчике, она испытала острый приступ ненависти, и ещё твёрже убедилась: ей надо кого-то убить. Сегодня.
План созрел на удивление быстро: на дело она пойдет вечером, после одиннадцати, в свой любимый парк. Орудием станет ее лучший нож, с керамическим напылением и трижды закалённым лезвием. Дорогой был, конечно, но эта покупка действительно стоила каждого потраченного рубля. Лезвие матово блестело, приятный холодок анатомически подогнанной и прорезиненой ручки удобно ложился в руку. Не выскользнет... Мысли вдруг обрели четкость и упорядоченность, а от грусти и утомления не осталось и следа. Жанна налила себе вина, в этот раз не в бокал, а в пузатую чайную кружку. До краёв. Сделав большой глоток, она вдруг поперхнулась. Брызги вина четко проступили на белой дверке шкафчика. Она представила, что это кровь того самого, счастливого, и очень от этого неприятного ей человека, которого она скоро убьёт. Потом, когда его найдут, и другие мерзкие людишки начнут бегать, плакать и причитать. Это всколыхнет весь городишко, жалкие пугливые крысы начнут бояться вылезать из своих норок и гулять, наслаждаясь вечерним воздухом. Они будут трястись от страха за свои никчемные жизни, и от этого страдать, и лишь она, Жанна, будет довольно улыбаться в свой серый клетчатый шарф, слушая пересуды на остановке. Она будет значимой, причастной, весомой. Она не будет больше горевать, когда будут другие. Они будут, возвращаясь с работы, испуганно озираться. Никто из них не узнает, что смерть, в лице небольшого роста шатенки средних лет, ходит где-то неподалеку.
С этими мыслями она допила вино. Мандарины так и остались нетронутыми- не было аппетита. Адреналин заставлял сердце гулко стучать, её потряхивало, а пальцы пронзало приятными электрическими импульсами. Карманы пальто оказались достаточно большими, нож легко скрылся в одном из них. Наружу выглядывал лишь кончик черной ручки, напоминая голову змеи. Если засунуть руку в карман, то вся ручка скроется в рукаве, будет не видно, подумала Жанна. Она тщательно намотала шарф, почти до самого носа, а шапку натянула на глаза, интуитивно опасаясь того, что ее кто-то срисует, запомнит. Но кто подумает на одинокую женщину? Эти мысли успокоили начавшее было зарождаться беспокойство.
Сжимая в руке нож так, как некоторые не сжимают даже руку лучшего друга, Жанна скоро прошла по прямой улице и зашла в пустой парк. Шаг был лёгок и пружинист, а слух и зрение обострились до невероятности. Жанна шла по скрипучему, не тронутому машинами снегу, и ощущала себя волчицей. Вот она побежала на охоту, и уже сразу, неумолимо и чётко, часики вечности начали отсчитывать кому-то последние минуты жизни. Кто же станет жертвой? Кто бы то ни был - не жалко никого. "Подлые, мерзкие счастливые людишки, вы зациклены на потреблении и выгоде, вы тупы и ничтожны",-подначивала себя Жанна, распаляя свое воображение. Ненависть, послушная ее мыслям, росла, наполняя тело какой-то нечеловеческой энергией, радостью от того, что сегодня станет на одну вонючую человеческую макаку меньше коптить этот мир.
Вдруг Жанна замерла. Впереди, метрах в двухстах от нее, на аллее, она заметила девушку. Модный пуховик, сапожки, крошечная сумочка, наушники в ушах. Она шла не торопясь, периодически пританцовывая и пиная носком сапога снежные комья. Было видно, что она очень довольна жизнью: наверняка вкусно поужинала и вышла как говорят "растрясти жирок" перед сном. Кажется, жертва намечена. Жанна ускорила шаг, неслышно подкрадываясь все ближе. Хорошо, что она в наушниках, не обернется на подлый скрип снега под ногами, пронеслась мысль. Такая стильная сытая девка, наверняка зациклена на своем здоровье, внешности, фигуре. Мерзкий отброс, сноб, потребитель модных вещичек, доставок жратвы и салонов красоты. Родит скоро себе подобных уродцев, будет вместе с ними занимать её места в автобусах, её очередь к врачу, её лифт, наконец! Жанна приближалась. Она уже видела затылок девушки, белую пушистую шапку из ангорки, темные кудряшки волос на полоске открытой шеи. Если бить-то туда, ниже толстый добротный пуховик. Как же красиво одета, стерва, она явно дала какому-то богатенькому папику, а теперь доит его, а ведь ей не больше двадцать пяти лет! Впереди был горбатый мостик через канаву с водой, которая зачем-то проходила через весь парк. Летом там всегда было людно, плавали утки за хлебом, играли дети. А зимой он был весь во льду, и гуляющие всегда притормаживали перед тем, как на него зайти. Жанна решила, что именно в этот момент она нанесёт свой решающий удар. На пике многолетней ненависти ко всему человечеству, сконцентрированной именно сейчас к этой незнакомой молодой женщине, так неосмотрительно вышедшей на вечернюю прогулку в одиночестве, Жанна занесла нож...
Удар. Нож попадает точно в заднюю часть шеи. Лезвие, задев позвоночник, проскальзывает вперёд. Жанна чувствует вибрацию, треск, на нее летят теплые темные брызги. Жанна с трудом вытаскивает застрявший нож и бьёт ещё, уже в спину, не разбирая куда. Нож застревает в пуху куртки, упирается в кость, проскальзывает куда-то дальше в теплое, хлюпающее нечто. Девушка хрипит, разворачивается к ней. В её глазах, серо-голубых, широких от ужаса, опушенных темными ресницами, вопрос, недоумение, паника. Глаза самой Жанны застилает кровавая пелена, из груди вырывается страшный нечеловеческий крик, в котором всё: конец той муке и годами сдерживаемой агрессии, облегчение, тоска, безнадежность и боль. Жанна падает рядом с девушкой. Темнота...
"Женщина... Девушка... Что с вами!? Вам помочь??? Вызвать врача??? Вам плохо, ну очнитесь же, не пугайте меня!" Серо-голубые глаза, опушенные темными ресницами, встревоженно всматриваются в глаза Жанны. "Ну наконец-то! Вы в порядке? Хотите воды?",- она открывает свою крошечную сумочку и достает невесть как уместившуюся там бутылку. "Вставайте, если сможете, лежать в снегу холодно! Голова не кружится? Меня Алёна зовут. Я ненадолго подышать вышла-смена сегодня на работе тяжёлая выдалась. Хотела уже через мостик-и дальше идти, но вдруг обернулась на крик, смотрю: вы лежите! Так испугалась! Вы как? Давайте помогу встать и провожу до дома!" Девушка присаживается на колени прямо в снег, не жалея модных брюк. Пытается поднять Жанну, пачкает рукав своего стильного пуховика. Жанна начинает плакать, плач нарастает, она обнимает эту незнакомую, но такую добрую и душевную девушку! Жанна целует её руки. Благодарит, за что-то извиняется, перемешивая поток несвязных слов со странным "Спасибо, Господи!" Девушка обескуражена, но все ещё пытается помочь ей встать. Наконец, Жанна встаёт, и они вдвоём, под ручку, идут по вечерней аллее к выходу из парка.
Нож выпал где-то там, в снегу, но Жанна не вернулась за ним.
Больше убить не хотелось.