«В Эдгаре По есть именно одна черта, которая отличает его решительно от всех других писателей и составляет резкую его особенность: это сила воображения».
(Ф.М.Достоевский)
Эдгар По всегда осознавал собственную необычность и неординарность: «с детства я не был таким, как другие. Не видел так, как видели все». «Колумб новых областей в человеческой душе, он первый сознательно задался мыслью ввести уродство в область красоты и, с лукавством мудрого мага, создал поэзию ужаса, установил художественную, полную волнующих намеков связь между человеческой душой и неодушевленными предметами, пророчески почувствовал настроение наших дней и в подавляющих мрачностью красок картинах изобразил чудовищные - неизбежные для души - последствия механического миросозерцания» – писал лучший переводчик стихов «этого прирожденного аристократа литературы» Константин Бальмонт.
Великолепный мастер новеллы, Эдгар По создавал свои короткие шедевры по нескольким, почти одинаково интересным читателю, жанрам: психологические новеллы («Черный кот», «Лигейя», «Овальный портрет»), научно-фантастические («Сфинкс», «История с воздушным шаром»), юмористические («Тысяча вторая сказка Шехерезады», «Очки», «Без дыхания»), самые известные и хрестоматийные – логические («Золотой жук», «Похищенное письмо», «Убийство на улице Морг»).
«Мой дух с рожденья, в ранней мгле, презрел запрет лететь спеша, - теперь, идя по всей земле, куда ж идешь, моя душа»?
Мечтать и описывать свои неосуществленные приключения, а также убежать читателей, что все это происходило на самом деле, Эдгар По умел как никто другой. В авторитетном «Энциклопедическом словаре», изданном в Санкт-Петербурге в 1898 году, есть такие строки, посвященные американскому писателю:
«Изгнанный из университета за бесчинства, По отправился в Европу с целью сражаться в рядах греков против Турции. Блуждания по Европе, без денег и друзей, были полны приключений и кончились тем, что По очутился в Петербурге, слоняясь по кабакам и живя как бродяга и нищий. Его разыскал американский священник Миддлтон и помог ему вернуться в Америку».
Данные взяты напрямую из первоисточника – из его автобиографии, в которой он сообщал, что в юности бежал из дома без цента в кармане с пламенной целью – принять участие, как и его кумир Джордж Байрон, в борьбе греков за независимость. До Греции не добрался, да и война там уже завершалась, зато попал в северную российскую столицу, где в трактире познакомился с Пушкиным, поучаствовал в качестве секунданта в одной из очередных дуэлей Александра Сергеевича и попутно подсказал русскому стихотворцу идею поэмы «Медный всадник». В общем, много чего произошло с будущим великим мистификатором в Санкт-Петербурге, и живописал он свои приключения красочно и достоверно. За одним-единственным исключением: в России придумщик никогда не бывал, да и пределы Старого Света покидал только в детстве, когда его семья в поисках лучшей доли на совсем краткий период уезжала в Великобританию. Но чем-то манила Россия писателя, где и его весьма и весьма ценили, в отличие от современных ему американских критиков и читателей.
«Истина не всегда обитает на дне колодца. Мы ищем ее на дне ущелий, а она поджидает нас на горных вершинах». (Эдгар По)
20 апреля 1841 года американский журнал Graham’s Ladies’ and Gentlemen’s Magazine опубликовал рассказ Эдгара По «Убийство на улице Морг» - первый и неоспоримый детектив в истории литературы. Эдакая точка отсчета - по крайней мере, так принято считать. Прошло почти шестнадцать лет, когда перевод «Убийства…» появился в России – вышел рассказ в журнале «Сын отечества» под совсем неоригинальным названием «Загадочное убийство». Впоследствии герой По - сыщик Огюст Дюпен гордо возглавил отряд гениальных детективов – мисс Марпл, Эркюль Пуаро и Шерлок Холмс лишь продолжили развитие эпохи литературы криминального жанра. Рассказы сделали автора всемирно известным, но именно Эдгар По явил миру чистое поэтическое творчество, наиболее полно выразив и свой характер, и свои жизненные устремления, надежды и тревоги. Трудно поверить, но в поэтическом багаже По всего около сорока стихотворений – их немного, но все они по достоинству оценены и (что совсем немаловажно) имеют замечательные переводы. Стихи «безумного Эдгара» вдохновляли и находили отражение в творчестве Блока, Бальмонта, Брюсова, Анненского, Мережковского, многих русских и европейских символистов.
«Минута истинного счастья, что знала падшая душа, прозренье гордости и власти, уже прошла».
Визитная карточка Эдгара По – романтическое стихотворение «Ворон», наверное, главная вершина его поэтического творчества. Когда в 1844 году автор принес рукопись в журнал Graham's Magazine, стихотворение не стали даже читать, подав опустившемуся от пьянства По пятнадцать долларов «на бедность». Взаправду По алкоголиком не являлся, но с зеленым змием дружил, частенько заглушая голос своего «беса противоречия» - тяжёлую депрессию и бредовые видения, от которых неимоверно страдал. Через год творение приняли к публикации в American Review, и вскоре «Ворон» обрел мировую славу.
Обрушившаяся популярность не принесла автору никакого дохода, но, видимо, такова участь почти всех талантливых людей:
«Денег у меня не прибавилось. Сейчас я не богаче, чем был в самые скудные времена, — разве что надеждами, но их в оборот не пустишь».
Математическая скрупулезность, рациональность в выстраивании сюжетов, просчет эффекта от своих произведений являлись не менее важной составляющей творчества представителя американского романтизма. А вот свою трагическую судьбу Эдгару Аллану По выстроить не удалось, несмотря на множество попыток… Но это уже совсем другая история…
«Затряслись от аплодисментов подвески на люстрах. Бальмонт поднял руку. Все стихли. ― Я прочту вам «Во́рона» Эдгара По, ― сказал Бальмонт, ― Но перед этим я хочу рассказать, как судьба всё же бывает милостива к нам, поэтам. Когда Эдгар По умер и его хоронили в Балтиморе, родственники поэта положили на его могилу каменную плиту необыкновенной тяжести. Эти набожные квакеры, очевидно, боялись, чтобы мятежный дух поэта не вырвался из могильных оков и не начал снова смущать покой деловых американцев. И вот, когда плиту опускали на могилу Эдгара, она раскололась. Эта расколотая плита лежит над ним до сих пор, и в трещинах её каждую весну распускается троицын цвет…».
(Константин Паустовский, «Книга о жизни. Далёкие годы»)
Эдгар Аллан По «Ворон» (перевод Константина Бальмонта):
Как-то в полночь, в час угрюмый, полный тягостною думой,
Над старинными томами я склонялся в полусне,
Грезам странным отдавался, — вдруг неясный звук раздался,
Будто кто-то постучался — постучался в дверь ко мне.
«Это, верно, — прошептал я, — гость в полночной тишине,
Гость стучится в дверь ко мне».
Ясно помню… Ожиданье… Поздней осени рыданья…
И в камине очертанья тускло тлеющих углей…
О, как жаждал я рассвета, как я тщетно ждал ответа
На страданье без привета, на вопрос о ней, о ней —
О Леноре, что блистала ярче всех земных огней, —
О светиле прежних дней.
И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,
Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.
Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя:
«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,
Поздний гость приюта просит в полуночной тишине —
Гость стучится в дверь ко мне».
«Подавив свои сомненья, победивши опасенья,
Я сказал: «Не осудите замедленья моего!
Этой полночью ненастной я вздремнул, — и стук неясный
Слишком тих был, стук неясный, — и не слышал я его,
Я не слышал…» — тут раскрыл я дверь жилища моего:
Тьма — и больше ничего.
Взор застыл, во тьме стесненный, и стоял я изумленный,
Снам отдавшись, недоступным на земле ни для кого;
Но как прежде ночь молчала, тьма душе не отвечала,
Лишь — «Ленора!» — прозвучало имя солнца моего, —
Это я шепнул, и эхо повторило вновь его, —
Эхо, больше ничего.
Вновь я в комнату вернулся — обернулся — содрогнулся, —
Стук раздался, но слышнее, чем звучал он до того.
«Верно, что-нибудь сломилось, что-нибудь пошевелилось,
Там, за ставнями, забилось у окошка моего,
Это — ветер, — усмирю я трепет сердца моего, —
Ветер — больше ничего».
Я толкнул окно с решеткой, — тотчас важною походкой
Из-за ставней вышел Ворон, гордый Ворон старых дней,
Не склонился он учтиво, но, как лорд, вошел спесиво
И, взмахнув крылом лениво, в пышной важности своей
Он взлетел на бюст Паллады, что над дверью был моей,
Он взлетел — и сел над ней.
От печали я очнулся и невольно усмехнулся,
Видя важность этой птицы, жившей долгие года.
«Твой хохол ощипан славно, и глядишь ты презабавно, —
Я промолвил, — но скажи мне: в царстве тьмы, где ночь всегда,
Как ты звался, гордый Ворон, там, где ночь царит всегда?»
Молвил Ворон: «Никогда».
Птица ясно отвечала, и хоть смысла было мало.
Подивился я всем сердцем на ответ ее тогда.
Да и кто не подивится, кто с такой мечтой сроднится,
Кто поверить согласится, чтобы где-нибудь, когда —
Сел над дверью говорящий без запинки, без труда
Ворон с кличкой: «Никогда».
И взирая так сурово, лишь одно твердил он слово,
Точно всю он душу вылил в этом слове «Никогда»,
И крылами не взмахнул он, и пером не шевельнул он, —
Я шепнул: «Друзья сокрылись вот уж многие года,
Завтра он меня покинет, как надежды, навсегда».
Ворон молвил: «Никогда».
Услыхав ответ удачный, вздрогнул я в тревоге мрачной.
«Верно, был он, — я подумал, — у того, чья жизнь — Беда,
У страдальца, чьи мученья возрастали, как теченье
Рек весной, чье отреченье от Надежды навсегда
В песне вылилось о счастьи, что, погибнув навсегда,
Вновь не вспыхнет никогда».
Но, от скорби отдыхая, улыбаясь и вздыхая,
Кресло я свое придвинул против Ворона тогда,
И, склонясь на бархат нежный, я фантазии безбрежной
Отдался душой мятежной: «Это — Ворон, Ворон, да.
Но о чем твердит зловещий этим черным «Никогда»,
Страшным криком: «Никогда».
Я сидел, догадок полный и задумчиво-безмолвный,
Взоры птицы жгли мне сердце, как огнистая звезда,
И с печалью запоздалой головой своей усталой
Я прильнул к подушке алой, и подумал я тогда:
Я — один, на бархат алый — та, кого любил всегда,
Не прильнет уж никогда.
Но постой: вокруг темнеет, и как будто кто-то веет, —
То с кадильницей небесной серафим пришел сюда?
В миг неясный упоенья я вскричал: «Прости, мученье,
Это бог послал забвенье о Леноре навсегда, —
Пей, о, пей скорей забвенье о Леноре навсегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».
И вскричал я в скорби страстной: «Птица ты — иль дух ужасный,
Искусителем ли послан, иль грозой прибит сюда, —
Ты пророк неустрашимый! В край печальный, нелюдимый,
В край, Тоскою одержимый, ты пришел ко мне сюда!
О, скажи, найду ль забвенье, — я молю, скажи, когда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».
«Ты пророк, — вскричал я, — вещий! «Птица ты — иль дух зловещий,
Этим небом, что над нами, — богом, скрытым навсегда, —
Заклинаю, умоляя, мне сказать — в пределах Рая
Мне откроется ль святая, что средь ангелов всегда,
Та, которую Ленорой в небесах зовут всегда?»
Каркнул Ворон: «Никогда».
И воскликнул я, вставая: «Прочь отсюда, птица злая!
Ты из царства тьмы и бури, — уходи опять туда,
Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,
Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!
Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»
Каркнул Ворон: «Никогда».
И сидит, сидит зловещий Ворон черный, Ворон вещий,
С бюста бледного Паллады не умчится никуда.
Он глядит, уединенный, точно Демон полусонный,
Свет струится, тень ложится, — на полу дрожит всегда.
И душа моя из тени, что волнуется всегда.
Не восстанет — никогда!
Спасибо, что дочитали до конца! Подписывайтесь на наш канал и читайте хорошие книги!