Лихо, лихо – залихвенне, где жара до одуренья… Ни садов и ни травы… Пара хат и запустенье. Частокол сухих деревьев вдоль забытых пустырей... В августе напасть здесь ходит в тьме бедовых гроз, дождей, В хаты яд струит в ночи. Крепко в скобы вдвинь засовы, окна ставнями запри… И таись, и солнца жди….
За окном автобуса морось слизывает пыль со стекла, и Иван едва различает, как мимо проносятся остановки. Он ёрзает, прижимая нос к стеклу, и дышит на него, пока окошко не запотевает.
В салоне жарко. Кудахчут куры – пленницы корзин и клеток. Тучные женщины шепчутся с бабушками в разноцветных платках и длинных юбках. Стас, старший брат, сидит рядом. Длинные пальцы проворно набирают эсемески в смартфоне. Губы парня поджаты, светлые брови нахмурены, на виске дёргается жилка. Старшему брату, как всегда, совсем нет до Ивана дела.
Вскоре любопытство мальчишки скисает: за окном ничего интересного. Только косые, частые капли дождя, из-за которых мучает зевота.
Они вышли на конечной, в Рыковцах. Деревянные домики. Мычанье коров. Заливистый лай собак. Краснобокие яблоки в садах. Люди, спешащие по делам, и густой смолистый запах дыма, отчего Ивану хочется чихать и почему-то улыбаться.
Всё ново для восьмилетки из города, а потому интересно.
Потом Иван устал шагать и начал считать дома, пытаясь угадать, куда же ведёт брат, но Стас тащил его дальше. За спиной, точно упрекая, остались деревянные домики, ухоженные огороды и яблоки, от вида которых во рту мальчишки густела слюна, – остались за спиной весёлые Рыковцы.
Братья около часа шли в темпе, потея, ибо вскоре выглянуло солнце. Жаркое и злое, сияло, посмеиваясь, поглядывая на них с голубой перины небес.
Кругом только пустырь: сухая трава да невдалеке лес, редкий, нездоровый. Всё в нём вызывало болезненное чувство тревоги: сросшиеся бледно-ржавые стволы тонкими паучьими лапами; узловатые корни, вздымавшие сыпучую землю. Ёлки внизу рыжели сухими иглами, все – с корёжащими наростами грибов на стволах. Не слышно кузнечиков, пения птиц. Не вспархивали пестрые бабочки, не жужжали мухи, не цеплялись к одежде разноцветные жучки.
На повороте врос в землю указатель. В полустёртых буквах ещё можно было различить название следующего села: «Залихвенне».
Дальше снова пустое, жухлое поле, уходящее в черную синеву лесного частокола.
… Четыре замшелых домика с облезшей краской на стенах стояли против друг дружки. Все окна со ставнями. Огороды окружены высокими, местами подгнившими заборами. А в некоторых и вовсе проломы без досок, словно вырвали самые гнилые зубы.
На улице проржавевшая, но исправная колонка.
На небольшом холме, чуть поодаль других домов, проглядывала вросшая от старости в землю хата. Туда Стас и повёл брата.
На тёмных до черноты брёвнах сруба шелушились остатки зелёной краски. Серая шиферная крыша поросла жирным мхом. Высился на удивление крепкий деревянный забор, со вставками сетки, и громко лаяла овчарка, звеня цепью да бросаясь на забор, как бы говоря пришедшим: мол, только попадитесь мне, загрызу! – поблёскивая при этом злющими, янтарно-карими глазами.
На лай из дома выскочил лохматый смуглый мужик, взъерошенный, точно спросонья.
- Цыц, Шельма! - приказал собаке, что заставило её присмиреть и спокойно сесть у громоздкой и чуток скособоченной будки.
Покряхтев, мужик открыл калитку и впустил братьев во двор, всё больше хмурясь.
- Здравствуй дядя Тарас, сто лет и сто зим уж точно не виделись, - громко сказал Стас, улыбаясь своей яркой улыбкой.
- Ну-с, здравствуйте, племяннички, - в голосе мужика совсем не ощущалось радушия. Скорее, в его словах осой гудело недовольство.
Колючий взгляд бегло прошёлся по Стасу, затем опустился на мелкого и худющего для своих лет Ивана.
- Честно сказать, совсем не ждал я вас, – почесал подбородок дядя Тарас. – Думал, одумаешься, да своим умом как-нибудь выкрутишься, а, Стас?
И сплюнул на землю. Стас вдруг опустил глаза, тяжко вздохнул и сказал, вытаскивая из сумки конверт:
- Денег тебе привёз. Приличную сумму, лишь бы Ивана на месяц пристроить. Прошу, войди в положение, дядя Тарас, у меня сейчас незаконченная работа горит, - надавил Стас.
- У всех у вас, молодых-шебутных, работа. Эх... Всё понимаю, племянничек, только время для приезда чертовски неудачное ты выбрал. Август ведь на днях, - жестко отчеканил дядя Тарас.
- Я вас очень прошу, дядя Тарас, по-родственному помочь. Вы ж с моим отцом когда-то лучшими корешами были. А денег ещё привезу, если мало, - горько усмехнулся Стас, взлохматив волосы.
Долго дядя Тарас смотрел в глаза брату Ивана, точно насквозь взглядом прожигал. Нахмурившись, почти вровень брови сдвинул да губу закусил, всё думал и молчал.
Стас не выдержал первым, занервничал, посмотрел на смартфон, вздохнул и кисло выдавил:
- Ну, что, дядь Тарас, надумал?
- Пошли в дом. Батю твоего помянем, раз такое дело, да Ванюшу обустроим.
Стас облегчённо выдохнул, хмурое лицо просветлело.
В доме места мало. Обстановка скупа: печка, стол в гостиной, пластиковый рукомойник над ведром. Пузатый, низкорослый холодильник в углу да чёрный ход из сеней на другую сторону огорода.
В крохотной комнатке ютится кровать с металлической сеткой. У окошка массивное кресло, доверху заваленное журналами и вещами. Ни цветов, ни телевизора, а потолочные лампочки на голых шнурках болтаются.
Разливая самогонку в пузатые рюмки, дядя Тарас и брат поминали отца, которого Иван видел всего пару раз, ещё до детского сада, а потом батю в тюрьму посадили. Мама спустя годы всё думала, что Иван отца и забыл, да рассказывала всякие байки, мол, на север работать поехал. Брехала над лопухом-кукушонком – поддразнивал Ивана Стас, красивый и бойкий, в отца, на которого Иван и не похож совсем. Словно от залётного младший был. И верил тогда всему, хныкал себе в подушку наивный робкий мальчонка, не любивший шумных игр с другими детьми.
Стас сбежал в столицу в шестнадцать лет. Бросил их, словно чужак какой-то. Ваня с мамой остались вдвоём. Затем свыклись. И всё было просто прекрасно до того утра, когда маму рослые санитары забрали.
- Пей, малой, пей, не отбивайся от коллектива, - настаивал дядя Тарас, и Иван жмурился и давился кислой и едкой самогонкой, от которой помимо воли лились слезы, а внутри разгорался вулкан острого жара. Ему было невыносимо сидеть на стуле, через силу жуя перебродивший огурец и холодную картошку, да смотреть на взрослых, безразличных к его горю, занятых разговорами об отце. А как же там мама? Как же теперь быть ему….
Ивана затошнило. Под гогот он выбежал из дома через заднюю хлипкую дверь в поисках туалета.
Огород что серая утоптанная земля: весь в трещинах, в редких тщедушных сорняках. В туалете воняло. Гудели, влипнув в стекло, мухи. Вместо туалетной бумаги – нарезанная квадратиками газета. В дырке копошился в порванной паутине жирный паук.
Желудок мальчишки стал пуст, во рту сохранялся вкус желчи, а в голове звенело, и солнце вдруг оказалось пронзительно-ярким...
… Иван сидел на колоде для колки поленьев, разглядывал пустой огород. Ни деревьев тебе, ни кустов, вот и верь школьным разговором, что жизнь в деревне летом – малина.
- Так ты тут сидишь, малой? – от голоса брата Иван вздрогнул. - Обживаешься. Что ж, не пропадай, дядю слушайся во всём. Он мужик мировой, – добавил брат и написал на ладошке малого номер своего телефона. На прощание Стас потрепал курчавые и чернявые, как у матери, волосы Ивана и ушёл.
О строгих порядках у дяди Тараса мальчишка узнал наутро, когда, поднятый до рассвета, был стащен с продавленного кресла, на котором спать, считай, невозможно.
Завтрак готовили рано, хотя картошку чистить Ивану не привыкать, а вот тянуть ведро с водой от колонки – оказалось то ещё потогонное занятие. Пришлось два раза сходить, как пояснил дядя Тарас, – вместо физкультуры. Не успел Иван допить чай, как стали собираться и полем-лесом долго топали на железнодорожную станцию.
Поезд был полупустым, и они всю дорогу перебегали из вагона в вагон, скрываясь от проводницы. Прятались и в накуренном туалете – лишь бы не платить.
Иван никогда не думал, что однажды ему придётся лазить по мусоркам и собирать бутылки, как пивные, так и жестяные, от газировки.
Дядя Тарас не жалел бранных слов да щелбанов и тычков, то и дело поторапливая.
Так и мотались по станциям до самого вечера, пока не наполнили все взятые с собой мешки. Возвращались в сумерках, и комары всю дорогу жужжали, кусая: сколько ни махай, ни отбивайся – всё без толку.
Иван совершенно измотался, нагруженный тяжеленным мешком с бутылками.
Шаг за шагом, только вперёд, главное – не потерять из виду дядину спину в камуфляжной куртке. А темнота в лесу, странно попахивающем едким химическим душком, буквально дышала, наваливаясь со всех сторон, и Ване было не по себе до холодка в лопатках.
… Дядя Тарас возился у плиты. В печи весело трещал огонь, и в хате попахивало дымом и сосновой смолой. Шельма тявкала, пока мужчина не прикрикнул - и она не затихла, присев и недобро поглядывая на Ивана, моющего в ржавой бадье бутылки.
На ужин стараниями дяди получились слипшиеся, недосоленные макароны с салом вместо масла, и мальчик глотал их лишь потому, что хотел есть, игнорируя протесты ворчавшего желудка.
Утро, как назло, настало, едва голова Ивана коснулась тонкой подушки.
- Подъём! - остервенело завопил дядя, заглушая трель будильника. - Будешь сегодня за хозяина, - протянул пожелтевший листок с поручениями.
Иван только кивнул. Дядя вяло наколол дрова и запалил печь. Поев, не прощаясь, ушёл, зыркнув недобро, точно припугнуть хотел.
С горем пополам Иван покормил агрессивную Шельму, грозящую цапнуть за пальцы. До обеда убирался в пыльнющей хате, часто ходя за водой к колонке.
И, наконец, Иван отправился за продуктами в Рыковцы.
Идёшь себе по Залихвенне, а по пути не видно ни собак, ни котов, ни птиц. Вокруг так тихо, что слышно, как собственное сердце в груди стучит. Заброшенные огороды и дома кажутся нежилыми. Аж не по себе становится. Изредка чья-нибудь дверь в хате раскрывается и скрипит, выпуская на порог старожила.
Воздух горячий и пыльный, не продохнуть. А небо точно пропеченная до белизны в глазах безоблачная синева. Солнце здесь не щадит, злое оно. Только жарит всё и всех свысока.
На диво, в Рыковцах оказалось пасмурно и ветрено. И собак да кошек полно.
Продуктовый ларёк пыхтел от охлаждающего витрину аккумулятора, как паровоз. Рыжая и тощая девчонка ругалась с матерью-продавщицей, а потом, взяв пакеты, ушла, крепко толкнув Ивана в плечо.
Сахара не было, а остальное из списка тучная продавщица рассовала в два пакета и со сдачей отдала через окно.
Обратный путь показался длинней из-за груза. Но всё равно мальчишка не заметил, как морось сменилась жарой.
В Залихвенне та самая девчонка крикнула Ивану из очень аккуратной хаты. Махнула рукой, подозвав поближе, – и вдруг извинилась за то, что толкнула. Затем помогла ему донести пакеты, и так по пути познакомились. Её звали Настей – и когда она улыбалась, то выглядела довольно-таки симпатичной. Она жила здесь с бабушкой Параскевой и удивила его, показав фокус-покус с Шельмой: дала ей конфету. А потом настала очередь Ивана - и он, с дрожащими пальцами и затаённым дыханием, тоже справился с задачей.
А дел-то было: дал собаке конфетку – та и тявкнула-фыркнула дружелюбно. И даже взгляд злющий до карамельно-янтарного смягчила, точно в глазах засиял золотистый ласковый лучик.
Рассмеялись оба и гладили Шельму по голове, а Настя, прижав палец к губам, сказала, что теперь у них общий секрет, и предложила мизинцы скрепить крючочками: мол, теперь друзья. У мальчишки аж сердце сладко ёкнуло, и на душе вдруг потеплело.
У Вани в городе друзей-то не было из-за бедности и пересудов о беспутной матери. Чурались все его...
… Дядя Тарас вернулся под вечер, хлопнул дверью и нечленораздельно гыкнул. Снял сапоги, в дырявых носках прошёл к печи и долго ругал Ваню за перловую кашу вместо варёной картошки. Пьяный вдрызг, дядя не принимал оправданий, не соглашаясь, что сам написал про кашу. А Иван, как назло, список у продавщицы забыл.
И получил мальчишка незаслуженную пару подзатыльников. Стиснул кулаки, чтобы не разрыдаться от обиды, да губу прикусил и стал разжигать огонь в печке. И не угодишь ведь, как ни старайся, дяде, что волку злому….