Серебряный век русской культуры, воссияв и загоревшись, стремительно погас в бушующей стремнине XX века. С течением времени вода разгладилась, но оказалось, что свет этот уже доносится до нас из глубины прошлого и подобен огонькам озера Светлояра, в котором сокрылся Китеж-град. Этим светом мы не сможем уже согреться или жить – это манящий отсвет утерянного.
Исчезновение самого источника света под водой описано в поэме теоретика символизма и поэта Вячеслава Иванова «Солнцев перстень», заглавие которой мы взяли для нашей рубрики. Ход небесного светила, вынужденного каждый день погружаться в небытие и вновь воскресать, обусловлен роковым заклятием, снять которое Солнце просит вечернюю Зарю, встретив его с обручальным кольцом. Но та, жалуясь на вечную вдовью судьбину, роняет перстень в воду, где его поглощает рыба – древний противник героя, вариантом которого, по В.Я. Проппу, может выступает змея.
Одноглазая рыба плывёт к заре восточной, утренней и отдаёт перстень ей, а та – Солнцу, давая завет уже ему вернуться к ней с перстнем. Он же несёт его вечерней, западной Заре. Таким образом, возникает заколдованный круговорот жизни, в котором царствует лишённость.
Солнце — въ путь; но заклятое
То колечко золотое
Зорькѣ поздней выдаетъ;
Зорька рыбкѣ отдаетъ;
Рыба влагою проточной
Мчитъ его къ зарѣ восточной;
А придверница Заря
Спроситъ перстень у царя,
Безъ того не помирится:
Такъ съ начала дней творится,
Рыбьимъ вѣдовствомъ заклятъ,
Солнца плѣннаго возвратъ.
Структурно-символически рыба проглатывает само Солнце в виде своего заменителя – перстня. Заколдованный круг поражения Солнца разрывает безымянный герой поэмы, который пробивает стрелой рыбе её единственный глаз, чтобы вытащить искомое. Рыба же предлагает три пути: один из них - овладеть перстнем, заточить Солнце в склеп и стать самому Солнцем, второй - стать заместителем Солнца на земле, даря людям свет, а третий – оставить перстень рыбе и явить сокрытый облик подземного Солнца, разрушив заклятие.
Первые два варианта – это, скорее, искушения, которые, разрушив прежний порядок, могут породить нечто ещё более нестройное (вполне возможно проложить здесь параллели с религизацией политики, свойственной идеологиям модерна, в которых человеческое заменило божественное на тех же правах культа и религиозной нормы). Третий – путь мистериального преображения мира. Одноглазая рыба – невидимый двойник Солнца. Как отмечает кандидат филологических наук, автор диссертации по творчеству Вяч. Иванова Каяниди Леонид Геннадьевич, сказочный канон сохранил мотив единства змея и Солнца: в сказках змей поглощает Солнце, которое затем выходит из его чрева, рождается из него.
Змей и Солнце – два лика единой сущности, которую Вяч. Иванов описывал в своих исследованиях как страдающего и воскресающего бога Диониса, которому поэт посвятил дифирамб «Возрождение», в котором мы также найдём мотив двух зорь и двоезарности.
О, Диони́с! не сам ли
Ты — Смерть, Светоч
Двоезарный,
Теней Солнце?
Где ветвье Древа?
Где корень темный?
Растешь ли ты в День,
Иль в Ночь, Свет полу́нощный?
О, топчущий гроздья
День — Виноградарь!
Багрец заката —
И пурпур утро, —
Эвий!..
Семя, уснувшее
В колыбели
Чреватой Смерти,—
Гимн, плю́ща силой увитый,
Пой, змеекудрый!
Бог двулик, двойственен. Он Свет полунощный, ночь и день, ветви и корни, солнце и его тень. Вяч. Иванов был автором трёх работ из области истории религий «Религия Диониса», «Эллинская религия страдающего бога», «Дионис и прадионисийство», в которых утверждал символические параллели между Дионисом и Христом. Эта характерная тема открывается и в поэме «Солнцев перстень», которая заканчивается христианскими мотивами.
Рыба описывает третий путь героя, на котором он должен выполнить различные действия, символически соединяющие земное и небесное, следующим образом:
Есть двенадцать душ в пустыне:
О невидимой святыне
День и ночь подъемля труд,
Храм невидимый кладут.
Там, где быти мнят престолу,
Ты стрелу зелену долу,
Кровь мою земле предай
И росточка поджидай.
Процветет цветистой славой
Куст душистый, куст кровавый;
Всех цветней единый цвет,
Краше цвета в мире нет.
Цвет пылает, цвет алеет,
Ветерок его лелеет, —
Вдруг повеет — и легка,
Отделясь от стебелька,
Роза, сладостною тенью,
По воздушному теченью,
Как дыханье сна, плывет,
За собой тебя зовет.
В Розе, темной и прозрачной,
Что сквозит, как перстень брачный? —
Роза вырастает из крови как символ всепримиряющего начала, сопрягающий земное и небесное. В Средние века роза символизировала страдающего Христа и часто – Пресвятую Деву или даже Церковь, как у Данте Алигьери в Божественной комедии. В поэме вырастает на храмовой горе, на месте престола, что намекает и на связь розы со Святой Чашей. В «едином цвете» сочетается и жизненная полнота, и воздушность одновременно, солярная и змеиная символика. Такого впечатления, что змеи и солнца суть одно, добивается поэт и в газелле «Возрождение». Здесь можно вспомнить, что медный змей, сооруженный Моисеем в Синайской пустыне, считается ветхозаветным прообразом распятого Христа, а Солнцем именуется воскресший Христос.
Образ розы также возникает в стихотворении Вячеслава Иванова «Примитив», где также сплетаются змеиное и солярное:
Мне снилось: Цвет Единый
Возрос из тайника,
Где Корень свит змеиный,
В эфир листвою сочной;
И Агнец непорочный
На пурпуре Цветка.
Меж Солнцем и Землею,
Меж Корнем и Венцом,
Меж Агнцем и Змеею —
Посредник голубиный
Летает над долиной,
С таинственным Кольцом.
Под Вестником крылатым,
На зелени стебля,
Лучась волнистым златом,
Алеет лал Потира.
И гранями сафира
Огранена Земля.
Перстень брачный, что сквозит в розе, и таинственное кольцо, что носит меж Солнцем и Землёю, меж Корнем и Венцом, посредник голубиный, - это тоже одно и то же, символический субститут Христа.
В финале стихотворения сама Пресвятая Дева указывает поэту:
«Взгляни: вот Розы сладость
На горечи Креста;
Под ним — Могилы радость,
И я, в заре воскресной,
Простерла дар небесный
За ласкою Христа».
И этим ответом определяется и финал поэмы «Солнцев перстень», в котором безымянного героя, «странника верного», призывают погрузиться вслед за розой в «недр земных глухие норы» и во «мрак пещерный», который и есть могила. «В преисподнем гробе – рай... Три судьбины: выбирай», - заключает царь-рыба.
Возвращаясь к изначальной теме, мы теперь можем предположить, что и само трагическое прерывание логического течения Серебряного века обусловлено высшей диалектикой истории, в которой его вершины и бездны включены в единый регистр.
Сегодня мы как наследники станем усердно и упорно доставать со дна пучины культуры пламенеющие протуберанцы, указывающие на близость Солнцева перстня, чтобы однажды натянуть тетиву, пробить глаз царь-рыбе и вытащить из её утробы искомое. С этим сокровищем, возможно, можно будет вновь отстраивать невидимый храм, в котором должен поселиться как царь-жрец Солнце-жених.
Михаил Сеурко