Прошлая глава была посвящена по-настоящему эпохальным событиям китайской истории XX века - окончанию Северного похода НРА и Гоминьдана, а также завершению к общем и целом Эры милитаристов в её классическом виде по итогам Войны центральных равнин. Означало ли это, что в обозримом будущем могла подойти к своему финалу и Большая Гражданская война в Поднебесной как таковая? Едва ли. Сохранялось несколько глубоких линий разлома между крупными политическими акторами, а главное - оставались неснятыми многие критические противоречия в китайском социуме и экономике. 1932 год с большой долей вероятности принёс бы с собой очередное обострение идущей борьбы, в том числе вооруженной. Чан Кайши намеревался если не полностью решить проблему коммунистов, то во всяком случае нанести по КПК мощный удар, после которого красные утратят возможность создавать в своих «освобождённых районах» самостоятельные государства в государстве. В равной степени руководитель Национального правительства изыскивал средства, позволяющие ослабить и вывести из большой политической игры Молодого Маршала - Чжана Сюэляна, который, хотя и оказал ему ценную помощь в 1930 году, оставался слишком независимым и влиятельным, чтобы человек, стремящийся к единоличной власти над Китаем, соглашался это терпеть.
С другой стороны, насколько неправильно преувеличивать успехи Гоминьдана в деле установления единовластия в Поднебесной, достигнутые партией к осени 1931, в той же мере глупо их не замечать. Формально во всей стране не существовало такой провинции, которая целиком, а не в какой-то своей части, отвергала бы руководящую прерогативу Нанкина. Один флаг реял над практически всей территорией Китая. Разгромив новых варлордов, Чан Кайши получил - впервые со времён Юань Шикая, а кое-в-чём даже обойдя его - возможность проводить социально-экономические преобразования общегосударственного масштаба. Единая и последовательно осуществляемая фискальная политика, весомые правительственные инвестиции в инфраструктуру и производство, активная роль государства в процессе модернизации страны: всё это постепенно становилось реальностью в период, продлившийся с середины осени 1930 по сентябрь 1931. А затем состоялось событие, решительным образом изменившее все прежние расклады. Японская интервенция в Маньчжурию.
В центре внимания настоящей работы была и остаётся внутрикитайская проблематика. Вместе с тем, начиная с Мукденского инцидента и далее, вплоть до окончания Второй мировой войны, внешний фактор оказывал на Поднебесную и соотношение в ней политических сил самое мощное, часто определяющее влияние. Соответственно автор, сохраняя фокус на Китае, должен отныне уделять необходимое внимание в своём повествовании другим государствам, их интересам и действиям в Поднебесной. Нельзя сказать, что этого вовсе не делалось прежде. Тем не менее, теперь соответствующие темы станут рассматриваться значительно подробнее. И в первую очередь это касается Японии. Именно страна Восходящего солнца, двигаясь по пути экспансии, после периода ограниченной и гибридной агрессии 1931-1937 годов, развязала полномасштабную Японо-Китайскую войну, чьи сражения по своему масштабу какое-то время превосходили даже первые схватки в Европе, где ревизовать сложившийся миропорядок пытался германский фашизм.
Рассматривая тему вступления японцев в глобальный конфликт на стороне Оси, предпосылки и предысторию стратегического выбора, сделанного Токио в 1940-1941 годах, автор ранее посвятил ей отдельный труд - «Самурай на распутье». Понимая все издержки самоцитирования, теперь он видит неизбежным приведение отдельных фрагментов из него, хотя и постарается их «китаизировать», рассматривая все решения Японии и её политику через призму истории и судьбы Поднебесной.
Непосредственно здесь, прежде чем перейти к реакции Китая на события сентября 1931, требуется кратко обозначить некоторые аспекты японской политики рубежа 1920-1930-х годов, как внешней, так и внутренней.
Процесс постепенной милитаризации общественной жизни Японии начался уже в первые годы после смерти великого императора-реформатора Мэйдзи. Преимущественно - по внутриполитическим причинам, связанным с неустойчивостью той системы власти, которая возникла в период ускоренной модернизации страны, в условиях постепенного физического ухода ключевых деятелей той эпохи. Армия виделась элитам фактором, способным стабилизировать и «сцементировать» империю на период, необходимый для выработки ими новых структурных основ государственной администрации, при этом не оказывая никакой конкретной финансово-промышленной группировке особого покровительства, отстаивая общенациональные интересы. Бурные события Первой мировой и последовавшего за нею процесса глобального урегулирования, включая Вашингтонскую конференцию, ход и итоги которой многими в стране Восходящего солнца воспринимались как всенародное унижение, лишь упрочили влияние военных. Вместе с тем, сама армия (и отдельно от неё обладавший в Японии полной самостоятельностью военный флот) не были едины. Среди офицерского корпуса возникли политически ангажированные фракции. Забегая вперёд относительно времени Вторжения в Маньчжурию, в 1932 и 1936 империя Восходящего солнца переживёт две попытки военного переворота. Хотя обе они провалились, их ход, а также сам факт возможности подобных путчей, весьма показательны. Влиятельной, а главное - весьма самостоятельной и амбициозной силой законспирированные офицерские организации стали уже к рубежу смены десятилетий.
Одновременно, чем дальше, тем больше экспансия становилась для Японии насущной и обусловленной весьма серьёзными социально-экономическими факторами необходимостью. Продолжающийся рост населения страны, её развитое экспорториентированное промышленное производство, испытывающее, однако, жесткий дефицит сырья - всё это подвигало империю Восходящего солнца к поиску подходящего места для интервенции. Как минимум - торгово-экономической, но стремление к политическому подчинению ослабленных соседей или отторжению от них отдельных территорий было характерно для японской международной политики ещё с конца XIX столетия. Китай виделся здесь наиболее ценным «призом» из всех возможных. Тем не менее, на протяжении большей части 1920-х амбиции Японии сдерживались сочетанием внешних и внутренних факторов. С одной стороны стране пришлось ликвидировать катастрофические последствия Великого землетрясения Канто, а отложенной производной от него явился финансовый кризис 1927 года. С другой крупнейшие игроки мировой политики, прежде всего англосаксонские державы - США и Великобритания - не желали допускать укрепления позиций Токио в Поднебесной, и японцы не обладали достаточными ресурсами, чтобы противостоять этой их консолидированной позиции.
Но в 1928-1930 годах произошёл ряд событий, изменивших положение дел. Об их китайском измерении мы уже говорили ранее. Укрепление Гоминьдана воспринималось многими внешними игроками не без настороженности и скепсиса. Прежде всего же глобальное равновесие поколебала Великая депрессия. Здесь не место и не время подробного говорить о том, что же это такое, отчего случилось и каковы структурные и конъюнктурные причины, достаточно будет указать на то, что 29 октября 1929, в «Чёрный вторник», произошло обвальное крушение биржи Уолл-Стрит, а следом – катастрофический кризис ведущей экономики планеты – Соединённых Штатов, которые спровоцировали, как подводное землетрясение провоцирует цунами, жестокие волны-последствия для массы других государств. В том числе – для Японии.
Она и не могла стать исключением. Единственное, что способно было предохранить от кризиса – автаркия, возможность изыскать внутренние ресурсы для экономического роста и минимизировать негативные влияния извне. Империя Восходящего солнца же была очень жестко связана с мировым рынком – фактически, неразвязываемым Гордиевым узлом. Без импорта сырья её промышленность могла встать. Без продажи на внешних рынках промышленной продукции стране грозило ускоренное падение в глубокую экономическую яму вплоть до полного коллапса. Ещё хуже были исходные условия в том отношении, что одной из главных бед, порождаемых кризисом, была массовая безработица, а Япония и так испытывала мощное внутреннее демографическое давление и в целом избыток рук и ртов, который и был одним из ключевых факторов, делавших необходимой экспансию.
Плохая внешнеэкономическая обстановка, разбалансировка мировой торговли, безработица – всё было чревато огромными опасностями для страны, особенно в сочетании с вроде бы довольно тихой (обманчиво тихой), но реально нестабильной и неустойчивой политической системой. Оптимизм внушала разве только довольно скромная доля иностранных кредитов в экономике.
В первую очередь положение спас оказавшийся чрезвычайно талантливым министр финансов, Такахаси Корэкиё. В период с 1931 года – когда кризис в полной мере добрался до Японии и ударил по ней, и до смерти в 1936 он был министром финансов, а в мае 1932 ещё и и.о. премьера.
Что же он сделал? Чтобы понять это, следует кратко разобраться с тем, какие вообще существуют методы купирования кризисов в капиталистическом обществе. В самом общем виде кризисная механика выглядит так: чрезмерно ускорившийся процесс производства подстёгивает ещё более безудержный рост спекуляций и спекулятивного финансового капитала, обеспеченного исключительно обещаниями будущих доходов и дивидендов. В какой-то момент рынок оказывается насыщенным, наступает перепроизводство и спад продаж. Первые задержки с выплатами по кредитам и общая нервозность на рынке провоцируют начало торгов на понижение на бирже, которые запускают самоподдерживающийся процесс – уменьшение котировок вызывает первые банкротства – а те – панику и новые снижения котировок. Следствие – массовые невыплаты по кредитам, разорение банков, резкое иссякание свободных средств для кредитования и перекредитования. В свою очередь, лишившись возможности занять на стороне, боссы фирм и корпораций начинают идти по пути сокращения издержек – и, прежде всего, увольнения работников. Наконец, безработные стремительно нищают и оказываются не в состоянии приобретать даже и дешевеющие товары на рынке – спрос продолжает падать, раскручивая всё дальше губительную спираль.
Метод Кейнса, который вывел из кризиса США и вообще считается, пожалуй, наиболее действенным – стимулирование спроса. Только переломив тенденцию к его неуклонному снижению можно развернуть процесс вспять. Но откуда у людей окажутся деньги? Чтобы они появились, нужна работа и стабильная зарплата, а рынок то как раз их и не может дать. Значит, даст государство, отказавшись от роли “ночного сторожа”. Какую работу? На всевозможных инфраструктурных проектах, которые в ином случае могли не запускать по причине дороговизны и долгих сроков отдачи, но теперь сама возможность занять тысячи и тысячи людей на этих стройках во многом их окупает. Шоссе, автобаны, мосты, дамбы, задания, порой – укрепления. Миска казённой еды, поддержание порядка, не дающее скатиться людям к люмпенизированному состоянию и криминалу, и постепенное накопление средств на руках у населения, которое в какой-то момент неизбежно начнёт покупать… Но откуда взять деньги самому государству, чтобы платить рабочим, закупать ресурсы и технику? Вот здесь и начинается наиболее интересное. Основных вариантов три.
Первый – перераспределение налоговой нагрузки. Брать намного больше с богатых, больше – со средних, ничего или почти ничего не брать с нищих (как дополнительная мера стимулирования), но в целом существенно увеличить фискальный гнёт. Вот только тут есть очень серьёзный риск “пережать”. Крупный капитал может начать утекать из страны, может начать проводить дополнительные сокращения под лозунгом “государство забрало у нас все деньги – нам ничего другого не остаётся” (потому следует проявлять дифференцированный подход к обложению финансового и реального сектора экономики), он может даже повести политическую атаку на главного инициатора неудобных для него мер – вспомним, как мощно и слаженно критиковали Рузвельта на первом этапе его Нового курса, называя его даже “социалистом” и всячески ему угрожая…
Второй вариант, который мы видели во всей красе на примере кризиса 2008, это жесткая экономия бюджетных средств. Все проекты, которые не способствуют решению задачи вывода экономики из кризиса, прикрываются. Всё, что только можно и нельзя, секвестрируется. В том числе, например, оборона. США кризис 1929 года заставил резко уменьшить и без того небольшой при масштабах страны и стоящих перед ней задач военный бюджет. Результатом стало обвальное сокращение присутствия звёздно-полосатых в мире. США выводят оккупационные войска из Никарагуа, где они находились в 1912-1933, Гаити (1915-1934), в целом почти до нуля сворачивают военное присутствие везде, кроме территории, собственно, Соединённых Штатов. Сворачиваются и многие военно-технические проекты. И это не останется незамеченным другими игроками. В том числе и Японией. Риски второго варианта понятны – можно досокращаться до того, что пострадают действительно важные сферы государственной жизни, разладится работа аппарата – и тот, кто должен был спасать, окажется сам утопающим.
Наконец, третий вариант – деньги можно просто напечатать. Разумеется, это с неизбежностью запустит инфляцию, но если удержать этого зверя в узде и не дать ей пуститься в галоп, то можно раньше залить денежным дождём пламя кризиса, чем этот же дождь затопит всю экономическую жизнь вообще. Особенно важно здесь – в какой мере государственная валюта котируется в мире, потому что особенно резкое и обвальное падение курса может начаться именно с международных торговых и валютных сделок. Тем же Штатам здесь везло – их место в хозяйстве Земного шара было столь весомым – даже в большей мере в 1920-х, чем теперь, что весь остальной мир просто не мог допустить их банкротства. То же можно, хотя и в меньшей степени, сказать о Британской империи. Неплохой кредит доверия имелся у Германии – главной экономики континентальной Европы. А вот у Империи Восходящего солнца такового почти не было…
Итак, в свете вышесказанного, что же мог сделать Такахаси Корэкиё? Во-первых, он отвязывает валюту от золота – и решается на это одним из первых в мировой практике. Он отказался от золотого стандарта в декабре 1931 года. Главное же, Корэкиё проводил по сути кейнсианскую политику дефицитного финансирования государственных расходов ещё до публикации Дж. М. Кейнсом его книги «Общая теория занятости, процента и денег», т.е. действовал именно по описанной выше схеме: государство приступило к реализации целого ряда инфраструктурных проектов, отголоски которых, так же, как и в случае с США и её стройками начала 1930-х, заметны в Японии и поныне. Иными словами, общее направление было взято верно. В целом власти страны и лично Корэкиё действуют достаточно спокойно, не поддаются панике – здесь большую роль сыграл опыт кризиса в финансовой сфере 1927.
Но остаётся ключевой вопрос – где же брать деньги? Да, бюджеты не сбалансированы, да, расходы сильно превышают доходы, но всё равно – каков источник расходов в таком случае? Армия и флот слишком влиятельны, чтобы можно было что-то получить за их счёт, после 1922 Япония почти лишена и каких-либо зарубежных объектов приложения своей военной силы. На госаппарате страны Восходящего солнца тоже особенно не сэкономишь. Остаются два пути – первый и третий. Ими и идёт министр финансов. Фактически же – он их комбинирует.
Деньги с богатых (благо система дзайбацу ускоряет и облегчает для государства переговорный процесс с ними) собираются не столько через налоговый механизм, сколько через механизм внутреннего кредита – то, что строится в Японии, возводится на деньги, которое государство заняло у своих же капитанов бизнеса – и обязалось вернуть. Государственный долг Японии (внутренний) в результате наводнения рынка займами вырос за период с 1931/32 по 1936/37 с 4,7 миллиардов до 9,2 миллиардов иен т. е. почти удвоился. Параллельно пусть не на полную мощность, но запускается и печатный станок. И кризис проходит в 1931-1934 годах в Японии много мягче, чем можно бы было рассчитывать, глядя на её стартовые условия со стороны.
Но успех мог легко обернуться катастрофой – для этого было достаточно только одного – чтобы в какой-то момент главы дзайбацу перестали верить, что страна им заплатит. Стоило им потребовать денег немедленно, или даже просто в короткий срок, как карточный домик рушился. Экономика оживала (или вернее будет сказать, что она не так сильно обмерла, как могла бы), но чем ближе оказывалась точка выхода на докризисные позиции, тем больше была вероятность предъявления счетов. И тогда правительству пришлось бы таки поднять налоги – причём не столько для богатых, сколько для бедных, в надежде, что это уже не переломит их спину. В специфических условиях Японии это запросто могло вылиться в новую итерацию Рисовых бунтов, или вовсе революцию. А главное – даже и этих денег могло оказаться мало. Нужно было придумать способ дать что-то взамен кредитов, нечто, что давало бы долгую отдачу, а не одномоментную с макроэкономической точки зрения нагрузку, достаточно заманчивое, чтобы капитаны капитала могли бы это принять вместо живых финансов. Этим чем-то могли быть только сырьевые концессии, готовые к разработке рудники, и ждущие вырубки леса. Но Япония бедна ресурсами…
Зато ими богата Маньчжурия. Экономическая подоплёка, сделавшая экспансию необходимой как никогда – и как можно скорее, стала, без сомнений, одной из важнейших причин, почему на вопиющий произвол творцов Маньчжурского инцидента в итоге посмотрели сквозь пальцы. И теперь, когда этот принципиально важный пункт разобран, дальнейший рассказ, описание действий правительства Японии, не покажется уже столь нелогичным, если не сказать большего, как на первый взгляд.
Говоря о Маньчжурском инциденте нельзя вновь не обратиться к законспирированным правым организациям в Вооруженных силах вообще и в Квантунском гарнизоне в частности. А также вспомнить о более ранних событиях. И другом инциденте - Хуангутуньском, то есть подрыве поезда Чжан Цзолиня. В прошлой главе автор уже останавливался на нём, в том числе довольно подробно рассматривая различные версии относительно возможных виновников произошедшего. Повторюсь, однозначного и надёжно доказанного ответа на вопрос о подоплёке диверсии нет до сих пор. Однако, пожалуй, даже боле важным было не то, кто в действительности произвёл подрыв, а кого посчитало в этом виновным большинство. И это была империя Восходящего солнца. Японцев подозревали даже… японцы! И вот здесь мы переходим к принципиальному пункту. Дело в том, что к 1928 году в Императорской армии был создан и функционировал целый ряд тайных обществ правого толка. Слово «тайный», впрочем, следует заковычить – и военное командование, и высшая государственная власть были осведомлены об их существовании. Но – допускали его, так как ни одна из подобных группировок решительно ничего не предпринимала, во всяком случае, такого, что действительно бы угрожало интересам страны и династии. Напротив, подавляющее большинство офицеров-членов подобного рода обществ были чрезвычайно лояльны трону, резко критикуя «уклоны» в парламентскую демократию и партийный способ правления. Зато если попытаться раскрыть их наивную конспирацию, вышвырнуть из армии, опозорить – вот тогда неизвестно, что они могут предпринять. В Японии довольно хорошо знали о том, что произошло в Италии, где при формально сохраняющемся на престоле короле вся полнота власти перешла в руки дуче. Император Хирохито и политические элиты были едины в стремлении минимизировать любые политические потрясения, в идеале – ликвидировать на корню саму их возможность. Так что общества терпели…
По преимуществу состояли такого рода организации из офицеров, которые ещё не могли легальным путём попасть в круг тех, кто принимает решения – то есть не из представителей генералитета, но и не из младших командиров, которые были для этого чересчур заняты текущей работой, слишком дорожили своим социальным положением, так как, зачастую, были выходцами из не особенно богатых семей, хоть и с неплохой родословной, а из среднего звена майор-полковник. И те же люди – в аналогичных званиях и с таким же складом ума, составляли костяк руководящих кадров в Квантунской армии.
Строго говоря, до 1931 года Квантунской армии не существовало – был гарнизон Квантунской области, то есть, фактически, японской части Ляодунского полуострова. Единственное крупное подразделение армии Империи, оставшееся на территории Китая, после реализации положений – гласных и негласных – Вашингтонской конференции, наиболее удалённая от столицы, не считая гарнизонов мелких подмандатных островов, оно аккумулировало людей решительных, амбициозных, но неспособных, или не считающих для себя возможным, делать карьеру в центральном армейском аппарате. Это были… нет, конечно, не отщепенцы и не бунтари. Но всё же люди, зачастую так или иначе недовольные сложившейся иерархией и порядком в вооружённых силах, надеявшиеся на то, что их периферия однажды станет фронтиром, местом, где можно будет сполна проявить себя – и в одночасье опередить со славой и пользой для страны кабинетных сидельцев. В некоторых аспектах автору видится возможным провести параллель межу ними и офицерами Русской императорской армии, служившими в Средней Азии в период апогея Большой Игры – примерно в 1860-1880. Те и другие были с эдакой приличной толщины авантюрной жилкой. И сходным осознанием глобальных международных последствий своей удали и лихости. Только вот мир 1920-х и 1930-х был уже куда более сложным, чем мир середины и третьей четверти XIX века. Эхо любых крупных телодвижений одной из держав теперь отражалось от очень большого числа поверхностей разноплановых интересов других игроков – и предугадать его итоговый отзвук было крайне трудно даже для профи.
Итак, в июне 1928 премьер-министр Японии Танака Гиити почти не сомневался, что произошедшее – дело рук законспирированной подпольной офицерской организации, базирующейся на Квантунский гарнизон, которая таким образом стремится спровоцировать, ускорить, сделать неизбежным, процесс вмешательства Империи в дела Маньчжурии и шире Китая. В первую очередь эту уверенность ему придавало то, что проекты, старт которым должно было дать нечто в духе произошедшего политического убийства, разрабатывались и обсуждались в военном и политическом руководстве страны Восходящего солнца. Вот только санкции на них никто не давал! Генерал Танака был не из тех, кто мог стерпеть подобную диссубординацию, какими бы ни были мотивы. И он принимает меры. В частности - демонстративно и жестко начинает копать под командование Квантунцев, готовя почву для глобальной ревизии всех и вся. В армии назревал раскол. С одной стороны командиры старой закалки были солидарны с Танакой и могли только поприветствовать максимальную решительность в деле выявления и наказания взявших на себя слишком много заговорщиков. С другой стороны масса более молодых офицеров была искренне убеждена, что страна проворонила ценный исторический шанс потому, что премьер принялся отлавливать не боящихся действовать патриотов вместо того, чтобы помогать им.
Танака действовал всё же чересчур прямолинейно и самоуверенно. Он был человеком, убеждённым в своей правоте, облечённым властью и не имевшим опыта политического компромисса. Левые да даже и вообще все демократические силы ненавидели его после ряда довольно брутальных решений кабинета предшествующего года. Часть старых элит стала видеть в ретивости главы правительства признаки самовластия и едва не диктатуры. Не желавший любой резкости, чреватого опасностями твёрдого выбора, император тоже стремительно терял своё расположение к человеку, который, пожалуй, как никто другой яростно пытался отстаивать его интересы. Ключевым страхом было то, что Танка может вызвать тактическое единство крайне левых и радикальных правых на почве ненависти к режиму и желанию разрушить его – пусть, конечно, и по принципиально разным причинам. Наконец, ранее поддерживавшая его высшая элита военной касты стала выступать против главы кабинета, так как он настаивал на том, что офицеры, ответственные за Хуангутуньский инцидент должны предстать перед военно-полевым судом, а она консолидировано настаивала на сокрытии фактов, страшась потери лица и национального и международного позора. Не имея поддержки и подвергаясь критике, как со стороны парламента, так и со стороны самого императора Хирохито, Танака и его правительство ушли в отставку в полном составе 2 июля 1929. Через несколько месяцев генерал умер – судя по всему от очень большой и искренней обиды и ощущения ненужности.
Нетрудно догадаться, что события 1928-1929 годов - Хуангутуньский инцидент, реакция на него правительства, попытка премьер-министра Танаки вывести заговорщиков на чистую воду, его крах и отставка обязаны были вызвать не просто отклик, а настоящее кипение в умах членов всех тайных обществ. Даже если офицеры Квантунской армии прямо и не стояли за убийством Чжан Цзолиня - уверенности здесь в науке нет по сию пору, всё равно они восприняли пассивную позицию Японии в период после смерти вождя Фэнтяньской клики как провал и, что даже хуже, позор. Взгляды их в свете этого просто не могли не радикализироваться. Они жаждали действий и требовали их! В то же время, не произошло и ломки, отчуждения от ополчившегося на них государства, ухода в плоскость внутриполитической борьбы, а не внешнеполитических провокаций. Танака пал, а значит, высшая власть тем самым дала негласную санкцию на существование организаций смелых офицеров-патриотов (кем они себя сами считали).
Отсюда же, из 1929 года, из начавшейся кампании Танаки и его ухода, родилась идея о том, что император Сёва лишён реальной власти, окружённый кликой коррумпированных и трусливых сановников, связанных с партиями, но сам горячо поддерживает решительную борьбу за национальные интересы и ждёт только того момента, когда вокруг него сплотятся верные бойцы и очистят систему и аппарат от изменников. Крайне наивные представления, парадоксально смахивающие на современный нам бред Фёдорова и НОДовцев о «безвластном Путине, окружённом толпой агентов Госдепа, а потому неспособным делать широкие шаги в направлении возрождения величия России и её поднятия с колен». Разница между Японией 1930-х и Россией 2010-х в том, что организаторы НОДа, вне всяких сомнений, сами не верят в то, что несут. А вот офицеры японской Императорской армии верили - и даже готовы были идти на риск и на смерть - но об этом чуть позже.
Итак, 1928 год с точки зрения этих людей - это уже позорное неиспользование предоставленной историей возможности. Но последней каплей - и, фактически, поводом для запуска цепи событий, которая приведёт к Маньчжурскому инциденту 18 сентября 1931, стала Лондонская морская конференция 1930 года и подписанный там договор. Само по себе это событие довольно сложно назвать выдающимся - одной из французских журналисток того времени конференция была охарактеризована, как «самая скучная их всех конференций этого века». Пожалуй, главной её особенностью было то, что налицо оказалась крайне редкая общность интересов участников. Экономический кризис грозно давал знать себя по всей планете. В свете этого факта, страны, собравшиеся в Лондоне зимой 1930, действительно были заинтересованы в равном и пропорциональном сокращении вооружений и уменьшении военных расходов. В том числе не была исключением и Япония. Если Вашингтонская конференция рассматривала отнюдь не только вопросы морских вооружений и, в общем и целом, едва ли не была собрана именно для того, чтобы блокировать усиление империи Восходящего солнца, то на этот раз она являлась лишь одним из участников. Вполне равным в правах и положении со всеми прочими.
Большая часть 87-дневной конференции прошла во всевозможных препирательствах, но не по принципиальным пунктам, а по тысяче и одной мелкой детали, причём в основном споры шли не между Японией и кем-либо ещё, а между Францией и Италией. Муссолини был твёрдо намерен укреплять морское могущество страны в Средиземноморье, а Париж нервировала эта решимость и политические заявления и декларации дуче, например относительно почти 200 000 проживавших во французском Тунисе итальянцев, которых там в 1920-х было больше, нежели французов. Собственно, в конечном итоге Франция и Италия так и не подписали Договор 22 апреля 1930 - это сделали только США, Великобритания и Япония, и произошло это не столько от принципиального несогласия с его положениями, столько потому, что делегации, представлявшие Рим и Париж, слишком пересобачились между собой. Основная часть 26 статей договора носила технический военно-морской характер, политики в них было очень мало. Никто в составе японской делегации, или вообще в руководстве Императорского флота не считал, что их каким-либо образом ущемили в Лондоне - и так оно и было на самом деле.
Но вот в армии, имевшей достаточно косвенные представления о военно-морских делах, чувства витали совершенно другие. В сознании сухопутных офицеров, особенно не высшего звена, не генералитета, который был лучше осведомлен, и не низшего звена, совершенно в этом не разбиравшегося, а среднего, майор-полковник, зародилась мысль - страна вновь пошла на уступки! На второй Вашингтон, полную и окончательную сдачу всего и вся и несмываемый позор! Отсутствие каких-либо значимых политических деклараций в тексте Договора лишь распаляло подозрения: значит всё настолько плохо, что любые договорённости могут носить только непубличный, тайный характер, а реальные требования и уступки были настолько тяжкими, что их даже боятся опубликовать! И именно эти люди, те, кто так видел и думал, составляли социальную базу и основу тайных правых организаций в армии!
Незамедлительно произошёл раскол на два лагеря. Тех, кто остался на прежних позициях внешнеполитической направленности своих действий - и тех, кто начал готовить вооружённые выступления внутри Японии с целью захвата власти. Но и первые, и вторые стали действовать гораздо интенсивнее. Последствия пришли незамедлительно. 22 апреля стало известно, что Япония вошла в число подписантов Договора. 27 октября 1920 он вступил в законную силу. А уже 14 ноября премьер-министр Химагути, совершенно мирный и, к слову, почти не имевший касательства до Лондонской конференции человек, подвергся нападению молодого ультра-патриота правого толка по фамилии Сагойя, который обвинил главу кабинета в «подрыве военной мощи страны», разумеется, подразумевая именно Лондон. Террориста посадили, но только премьер оправиться от ранения уже не смог. 30 апреля 1931 года Осати Химагути подал в отставку, а в августе умер.
В период его недееспособности и.о. премьера стал Кидзюро Сидэхара. Последний оставался в этом статусе с ноября 1930 почти полгода, несмотря на то, что уже было понятно - Осати Химагути не сможет вернуться к полноценной работе: нужно было хоть как-то изображать стабильность и надёжность власти, пока элиты страны лихорадочно думают, как не дать полностью выйти из берегов разбушевавшемуся политическому морю. Кризис увеличивал популярность левых - риск их усиления существовал постоянно, но теперь, внезапно, правые стали представлять собой даже большую угрозу.
В сентябре 1930, опять же под влиянием произошедшего в Лондоне (а ведь там то, что самое парадоксальное, ничего такого как раз не случилось!), оформилось тайное общество «Сакуракай», тоже почти полностью состоящее из военных. Декларируемой целью Сакуракай была так называемая «Реставрация Сёва» (по аналогии с Реставрацией Мэйдзи), которая вернула бы Хирохито якобы отнятую у него власть, сделала бы его военным диктатором, за счёт опоры на офицерский корпус свободным от политических партий и бюрократов. Во главе Сакуракай стояли подполковник Кингоро Хасимото, тогда бывший начальником русского департамента в генштабе армии, и капитан Исаму Тё.
О существовании общества знал и выражал ему и его целям известные симпатии генерал-лейтенант Араки, который некогда в ходе японской интервенции в Сибири в 1918—1919 годах служил офицером штаба Главного управления экспедиционных сил во Владивостоке и воспринял бесславный уход японцев оттуда как своё личное поражение, а ещё успел стать одним из самых фанатичных антикоммунистов Японии.
Общество изначально насчитывало десять членов, все они были действующими старшими офицерами армии, позже к ним присоединились старшины и младшие офицеры, и к февралю 1931 года в организации было около 50 человек, а к октябрю их число возросло до, предположительно, нескольких сотен. Одним словом, классическая заговорщицкая группировка, жестко ориентированная на путч и лишённая каких-либо связей с народом. Слабость Сакуракай, смехотворность её политической линии (в решающий момент, разумеется, выяснилось, что император вовсе не желает, чтобы его спасали и «реставрировали» какие-то там капитаны и полковники), тем не менее, не помешает ей в ходе восстания 15 мая 1932 потрясти Японию, убить очередного премьер-министра - им к этому времени станет пожилой и уважаемый Цуёси Инукаи - патриарх партийно-парламентской политической элиты страны, и вызвать чудовищный хаос, едва не окончившийся для империи очень плохо.
Выступление произошло уже после того, как началось и было санкционировано свыше вторжение Квантунского гарнизона, преобразованного в армию, на территорию Маньчжурии. Однако, даже это не смогло в достаточной мере удовлетворить Сакуракай, доказать, что руководство Империи стремится отстаивать национальные интересы...
Мы же, наконец, переходим к сути того, что произошло в Маньчжурии в 1931. Как мы помним, если одну часть правых Лондонский договор 1930 подвиг переориентироваться на внутреннюю политику, то другая - ускорила реализацию своих планов в отношении вооружённых провокаций на границах. Модель была такая: создать условия для реализации вооружённой провокации, «ответить на агрессию» успешным и стремительным ударом, поставить руководство перед фактом уже свершившейся победы, когда можно или, смиряясь с самоуправством, пользоваться её плодами, или уходить, оставляя завоёванное и теряя лицо. Реализовывали её полковники Сэйсиро Итагаки и Кэндзи Доихара.
Первый, что было очень ценно и важно в контексте заговора, являлся начальником разведотдела Квантунского гарнизона (т.е. отделения разведслужбы императорского штаба - Кансейкёку). Второй - руководителем разведки самой Квантунской армии. Также в подготовке провокации участвовали подполковник Кандзи Исивара - штабной работник Квантунского гарнизона и майор Такаёси Танака. Таким образом, обнаружить конспиративное общество офицеров можно было только извне, так как ответственные кадры в самом Квантунском гарнизоне, которые должны бы были его выявить, в нём же и состояли. Это, разумеется, не гарантировало Итагаки, Доихару и остальных от провала, но давало им большое преимущество. И, в том числе, возможность приказывать непосвящённым в детали нижестоящим офицерам, не знавшим, что у их командиров нет на подобные распоряжении какой-либо санкции сверху.
Особенно же тонко - и интересно — дела обстоят со следующим пунктом. Известно, что 31 марта 1931 года, поставив в известность командование, Итагаки и Доихару согласовали план провокации и последующей атаки на Бэйдаин и Мукден. То есть, можно подумать, что заговор - вообще фикция: всё и всё знали заранее, а «заговор» и «заговорщики» были необходимы чтобы снять ответственность с первых лиц страны и армии в случае провала. Именно так подаётся Маньчжурский инцидент в современной китайской историографии, а нередко - и в отечественной тоже. Но! Также достоверно известно, что являвшийся на момент инцидента премьер-министром Японии Вакацуки Рэйдзиро ничего не знал о подготовке провокации - и пытался дезавуировать её последствия после 18 сентября 1931 вплоть до своего выхода в отставку - и именно из-за инцидента.
Практически исключён вариант, при котором санкцию дал лично Хирохито. А, если так, то уже невозможно говорить о том, что удар по Манчжурии был политической линией легального руководства Японии. Открыт вопрос о том, знал или нет о готовящейся акции штаб Императорской армии. По целому ряду косвенных признаков похоже, что не знал. Один из главных - в ходе подготовки к вторжению совершенно не был использован находившийся в полном распоряжении японцев наследник Маньчжурской династии Айсиньгёро Пу И, живший с 1925 года на территории японской концессии в Тяньцзине. Только в самом конце 1931 его экстренно отыщут, переправят в Маньчжурию, но и тогда сделают первоначально не монархом, а неким Верховным Правителем Манчжоу Го, которым он и пробудет до 1 марта 1934, когда его, наконец, провозгласят императором. К слову, эта суматоха - тоже ещё одно свидетельство того, что полноценного планирования что же делать с Маньчжурией после её захвата не было. Если бы этим занимались штабисты в Токио, то следовало бы признать их полную некомпетентность, что весьма сомнительно.
Вот и выходит, что товарищи разведчики попросту провели собственных армейских шефов, вполне возможно до последнего момента не сообщая, под чью ответственность и по чьему приказу всё должно будет случиться. Особенно это легко было сделать по той причине, что командиры квантунцев сами считали, что давно пора начать вторжение - и экстраполировали эту свою уверенность на центральное командование.
Итак, теперь строго факты. После 31 марта 1931 Итагаки и Рейдзиро, действуя вполне открыто, под видом плавательного бассейна для офицерского клуба оборудовали бункер и установили в нём два артиллерийских орудия. Старший лейтенант Суэмори Комото, охранявший малоэксплуатируемый участок железной дороги недалеко от нейтральной полосы, заложил около одного из двух путей небольшой заряд взрывчатки. Примерно в 22:20 18 сентября произошёл взрыв, повредивший полтора метра рельсов. Реальная степень влияния этого акта на работоспособность ж/д пути была совершенно ничтожна. Собственно, всего через несколько минут по второму пути в Мукден благополучно прошёл пассажирский состав. Тем не менее, ночью оба японских орудия начали бомбардировку Бэйдаина, после чего около 500 японских солдат отправились на штурм крепости. Неожиданность была полной. Плохо обученный китайский гарнизон отступил, потеряв почти 500 человек убитыми, после чего японцы одним прыжком захватили и сам Мукден.
Ну а дальше началась очень странная война - и вообще очень странные события. Командующий Квантунской армией генерал Сигэру Хондзё развернул свои силы и двинул их вглубь континента, преследуя отходящих китайцев и занимая всё новые города, причём весьма быстро. Делал он это без приказа императора, премьера, и вообще кого бы то ни было. Кабинет Вакацуки Рэйдзиро узнаёт о происходящем и, мягко сказать, пребывает в шоке. Было принято решение не допустить дальнейшей эскалации конфликта, но гражданский премьер совершенно не понимает, как остановить победный марш японцев по Маньчжурии! Никакого приказа, который можно бы было отменить, или разрешения, которое можно бы было отозвать, просто не существовало в природе. Со строго формальной точки зрения происходил военный мятеж и требовалось посылать экспедиционный корпус для разгрома квантунцев!
Весьма показательна история действий Гарнизонной армии в Корее во главе с генералом Сэндзюро Хаяси.
На следующий же день после Маньчжурского инцидента, 19 сентября 1931 года, он приказал 20-й дивизии сформировать 39-ю смешанную бригаду и выдвинуть её в Маньчжурию. Довольно скоро генерал узнал, что японский кабинет министров не согласился с армией, полагая, что Маньчжурский инцидент был результатом заговора офицеров. И... ему было на это глубоко наплевать! Однако вскоре стало ясно, что санкции не давало не только правительство, но и Император. Уяснив это, Хаяси в тот же день приказал 39-й смешанной бригаде покинуть Маньчжурию. В итоге, когда наверху было принято решение, что квантунцев надо скорее поддержать, чем казнить, кабинет был вынужден снова связываться с Корейской армией, и в итоге разрешение на выдвижение 39-й смешанной бригады в Маньчжурию было дано повторно 22 сентября.
Что до командира Квантунского гарнизона Хондзё, то он, надо полагать, думал, что решение на удар в верхах принято, но по соображениям секретности, а может и каким-то ещё - не его это дело - не афишируется. И тем быстрее гнал по Манчжурии, чтобы позволить своему правительству поставить Китай, завладевший там властью Гоминьдан, Чана Кайши, да и вообще весь мир перед фактом, чтобы уже на старте иметь выгодные условия для переговоров.
Собственно, позиция Китая тоже была весьма... оригинальной. Получив информацию о сражении за Бэйдиан, Чжан Сюэлян незамедлительно поставил в известность Нанкин. И глава Чан Кайши отдал приказ Молодому маршалу и его Северо-Восточной армии ничего не предпринимать и постараться минимизировать огневые контакты с противником, так как налицо провокация группы японский военных, не поддержанная правительством. Основания считать именно так у руководителя Поднебесной имелись. Какие-либо дипломатические шаги, которые могли бы свидетельствовать о будущей агрессии, Японией не предпринимались, Токио не ставил Китаю ультиматумов, не выдвигал требований. С другой стороны для широкомасштабной войны на сокрушение власти Национального правительства действия Императорской армии носили слишком ограниченный характер - и масштаб удара, и его направление оптимальным для наступающих в подобном варианте счесть было трудно. Тем не менее, события развиваются. К 22 сентября японцы во-первых успевают занять довольно существенную часть Маньчжурии, включая такие важнейшие её города как Мукден и Гирин (последний от концессионных владений империи Восходящего солнца на Ляодунском полуострове отделяет примерно 450 километров), а во-вторых, что ещё более важно, задействуют силы, расквартированные в Корее, что упоминалось нами выше. Каков бы ни был генезис интервенции, Поднебесная объективно столкнулась именно со вторжением иностранного государства на свою территорию, осуществляющимся его армией как цельной военной машиной. Чжан Сюэлян, убеждённый в необходимости дать неприятелю полноценный бой, вторично обращается к Нанкину, запрашивая у центральных властей страны поддержку и подкрепления. А они объективно требовались Молодому маршалу, поскольку, невзирая на солидную списочную численность его войск, качественно Северо-Восточная армия существенно уступала японцам, и, что ещё важнее, успела за минувшие дни утратить инициативу. Наступление Квантунской армии, которому толком никто не оппонировал, дезорганизовало систему управления и логистику китайских войск в Маньчжурии. Тем не менее, на свою просьбу о подмоге Чжан Сюэлян получил решительный отказ. Больше того, под тем предлогом, что сейчас нет возможности нанести поражение врагу и необходимо сохранить Северо-Восточную армию, Молодого маршала уже в конце сентября 1931 начали нацеливать на оставление Маньчжурии и отход в провинции Жэхэ и Хэбэй. По большому счёту Чжану Сюэляну предлагалось бросить весь регион на произвол судьбы, сдать его неприятелю!
Да, гипотетически существовала вероятность того, что Япония, помимо северо-восточного, нанесёт удары также и на других направлениях, имеющих для Поднебесной большую военно-стратегическую и экономическую значимость. Опираясь на концессию в Тяньцзине, Императорская армия могла развернуть наступление на Пекин. Не менее опасным стало бы обострение в крупнейшем хозяйственном центре страны - Шанхае: собственно, последнее и произошло в действительности, о чём мы ещё будем говорить ниже. Но, как бы там ни было, утверждать, что НРА осенью 1931 объективно не имела возможности хоть чем-то поддержать своих товарищей в Маньчжурии, значило бы очень сильно покривить против истины. Нет! Чан Кайши принял весьма циничное и спорное политическое решение. Японцам предоставлялось «почётное право» воплотить в жизнь ту идею, которую глава Национального правительства вот уже год лелеял сам: оторвать Молодого маршала от «фамильных владений», кратко повышая степень его зависимости от воли и ресурсов центра. В самом деле, покинув Маньчжурию, Северо-Восточная армия, утратив «свою» территорию, производственную и ресурсную базу, становилась, действительно, скорее армией, а не почти самодостаточным государством, как прежде. Чжан Сюэлян лишался основной части наследия Фэнтяньской клики, обеспеченного его отцом. Чтобы спастись, ему придётся пойти на поклон к Чану Кайши, соглашаться практически на любые его условия. И ради этого диктатор был готов поступиться фундаментальными национальными интересами - впрочем, как он сам полагал, временно. Нанкин, обеспечив надёжную оборону Поднебесной в целом, решительно отказался бы признавать любые территориально-политические изменения в Маньчжурии, чтобы в дальнейшем ревизовать их: при поддержке не желающих допускать усиления Японии держав, или же самостоятельно. Больше того, роль жертвы японских поползновений может оказаться стратегически полезна Китаю в контексте продолжающегося процесса пересмотра неравноправных договоров.
Впрочем, как ни посмотри, даже с учётом некоторых объективных соображений, которые, вероятно, приходили Чану Кайши на ум, подобная «игра в поддавки» - дело грязное. Тем не менее, отныне и впредь на протяжении всего периода 1931-1937 годов диктатор будет придерживаться именно этой линии в различных её вариациях: сначала внутренние враги режима, а лишь потом - внешние. Итак, глубоко (и, в целом, справедливо) убеждённый, что Япония не в состоянии захватить и удержать Китай целиком, а, если бы такая возможность и существовала, то другие великие державы этого бы ей не позволили, лидер Гоминьдана оказался готов примириться со временной утратой части территории страны. Особенно, конечно, той, которую он и так слабо контролировал. Не рисковать в лобовых ударах по много более тренированным и боеготовым, чем любые китайские войска, японцам! Укреплять структуру власти, экономику, создавать подлинно новую армию! Если надо - выжидать и проявлять терпение! Вот - рецепт победы! Цинично? Да. Эффективно? Ответить на этот вопрос куда сложнее - в следующих частях автор постарается это сделать...
Но возвратимся к событиям в Маньчжурии. Судя по всему, окончательное решение поддержать, а не арестовывать квантунцев было принято японским руководством 21 или 22 сентября, после того, как стало понятно - войска движутся по китайской территории почти без сопротивления. Список причин, по которым всё же оно пошло на этот шаг - политических и экономических - приводился выше. Столкнувшись с тем, что Нанкин де-факто подставил его, Молодой маршал скрепя сердце последовал приказу, предписывающему стратегический отход. Соответственно первое организованное противодействие японцам после двух начальных дней боёв 19-20 сентября было оказано только лишь 4 ноября 1931. Губернатор северо-восточной провинции Хэйлунцзян генерал Ма Чжаньшань не подчинился распоряжению Чжана Сюэляна и Чана Кайши на отступление без боя и попытался предотвратить проникновение противника в свою провинцию, взорвав стратегически важный мост через реку Нэньцзян. 4 ноября 1931 для его починки прибыл отряд из 800 японских солдат. Кто первый открыл огонь, неизвестно: стороны обвиняли друг друга (что очень хорошо свидетельствует о том, каким «накалом» отличалась эта «война»), но перестрелка продолжалась 3 часа, после чего китайцы отступили.
Данный бой ознаменовал начало так называемой Хэйлунцзянской кампании, в ходе которой произошло ещё несколько сражений - примерно таких же вялых по интенсивности и карликовых по размаху. Отступив от Нэньцзяна, китайцы позже контратаковали, однако под огнём танков и артиллерии не смогли отбить мост и отошли к Цицикару. На дату 15 ноября, к которой китайцы потеряли 400 человек убитыми и 300 ранеными, японцы выдвинули ультиматум о сдаче города. Ма Чжаньшань ответил отказом. 17 ноября в южном пригороде Цицикара состоялась решающая схватка: 3500 японцев против 8000 китайцев. Японская кавалерия атаковала в первом ряду, за ней шла пехота. Китайская конница попыталась зайти с фланга, но была разбита огнём артиллерии и бомбардировщиков. Вскоре с поля боя бежали и пехотинцы. 18 ноября Ма Чжаньшань отступил из города к верховьям Нэньцзяна, где сумел реорганизовать свои войска. Японцы же обезопасили тылы и могли теперь наступать далее на Харбин.
По большей части, территория занималась без боя. Японцы «атаковали» перемещением эшелонов и выгрузкой из них людей. Так, например, в конце ноября 1931 года командующий Квантунской армией Сигэру Хондзё отправил 10 000 пехотинцев в 13 эшелонах и эскадрилью бомбардировщиков из Мукдена в Цзиньчжоу. И они бы заняли город таким образом, но... Всё же для Японии всё происходящее было крайне рискованным. Не из-за китайского сопротивления - а из-за перспектив внешнего вмешательства. Прежде всего США и Великобритании. И, судя по всему, единственное, что спасло японцев от жесткой линии, было нежелание в условиях кризиса тратить миллионы на организацию какого-то силового давления на империю Восходящего солнца, или, тем более, посылку экспедиционных сил в Китай. Тем не менее, в начале декабря 1931 Лига Наций официально направила предложение о создании демилитаризованной полосы между Китаем и оккупированными японцами территориями. Под давлением военных понимавших, что после этого наступление остановится раз и навсегда, переговоры были прерваны. В знак протеста против этого и не желая нести ответственность за происходящее, против которого он выступал с самого начала, 13 декабря 1931 уходит в отставку с поста главы кабинета Вакацуки Рэйдзиро. Его сменяет Цуёси Инукаи, о котором кратко уже было сказано выше и который погибнет на посту 15 мая 1932.
Наступление японцев возобновилось 21 декабря. Оно было официально объявлено как операция против «бандитов», захвативших власть в некоторых районах после хаоса из-за падения китайского правительства. Большинство «бандитов», правда, были членами «Антияпонской армии добровольцев», хотя имелись и действительно откровенные хунхузы-мародёры. Японцы оценили силы китайцев в 84 000 человек и 58 орудий - вероятнее всего, завышенные цифры, а главное не стоит забывать, что подавляющее большинство из них вообще впервые держали в руках оружие. С Ма Чжаньшанем остались ополченцы: Северо-Восточная армия почти в полном составе исполнила приказ командования и ушла на юго-запад.
Китайские силы располагались в двух системах окопов вокруг Цзиньчжоу. Передний край находился в 30 километрах к северу от города, частично проходя по реке Талин, а вторая линия окопов полностью окружала город. На подходе к этим линиям обороны японцы разгромили «корпус» из 3000 человек. К Новому году они вышли к реке, и генерал Тамон обратился к войскам с речью перед решающей атакой, но неожиданно китайцы отступили и 3 января 1932 Цзиньчжоу был занят Императорской армией.
Таким образом, в большей своей части Маньчжурия была захвачена Японией за период с 18 сентября 1931 и по начало Нового Года с минимальными потерями (менее 100 человек). Самый большой город Маньчжурии - Харбин оказался взят в начале 1932 года – 4 февраля. А вскоре после этого всякое организованное сопротивления вторжению японцев прекратилось. В целом во всех операциях было задействовано немногим менее 50 000 солдат и офицеров Императорской армии – столько их было введено в Маньчжурию на 15 декабря 1931 (В ряде источников мелькают следующие цифры состава японской Квантунской Армии в Маньчжурии на 1 января 1932 года: 260 000 человек, 439 танков, 1193 орудия, 500 самолетов. Автору представляется совершенно невероятным, чтобы за 16 суток возможен был подобный количественный рост, ну а столько танков вообще не имелось на начало 1932 во всей японской армии. Откуда взяты эти данные – понятия не имею). Из них до половины в принципе не участвовало ни в каких сражениях, а просто перемещалось – то есть можно сказать, что реально всё было сделано силами примерно полутора дивизий штатной комплектности.
Почему так легко? Безусловно, уровень боеспособности китайцев и японцев, равно как и их технического оснащения был разным. С очевидным преимуществом последних. Но было ли оно настолько подавляющим? Начать с того, что у японских командующих не имелось почти никакого плана – лишь общие, готовившиеся уже в течение многих лет намётки на тему «Что делать, если придётся входить в Китай?», но ничего конкретного. Всё произошло спонтанно под влиянием действий заговорщиков, которые сами не могли единолично провести необходимые подготовительные мероприятия. Как следствие, не были полноценно развёрнуты в приграничной полосе не только тылы соединений, что пригодилось бы для быстрого броска, но даже и сами их основные силы. Не имелось полновесных запасов снарядов, патронов, снаряжения – во всяком случае, ничего, сверх того, что по стандартному распорядку должно было наличествовать у Квантунского гарнизона и Корейской армии. С точки зрения оснащения части вторжения тоже едва ли можно назвать элитными. Из бронетехники у них, например, были только несколько модернизированные Рено FT-17. Ну и, наконец, не стоит забывать, что солдаты-фэнтяньцы не вылезали из пусть и дающих весьма специфический опыт, но битв войны клик, в то время как Япония, в отличие, скажем, от Германии, Англии или Франции почти не получила полноценного опыта Первой Мировой – ни с точки зрения количества военнослужащих, прошедших через огонь сражений, ни с точки зрения продолжительности этих самых боев. Пожалуй, единственным подлинным преимуществом японцев являлось полновесное военное образование офицерского корпуса. Но было бы этого достаточно для того, чтобы сокрушить 300 000 войско, которым располагал Чжан Сюэлян на 1931 год?
Можно подискутировать на этот счёт, вот только в сугубо гипотетическом ключе — реально столкновения попросту не случилось. Решающая причина, по которой японцы так легко покорили Маньчжурию в период с 18 сентября 1931 по начало февраля 1932 заключается в том, что им это позволили. Фактически действия Японии, хотя, разумеется, никто в Токио этого не желал и к этому не стремился, привели к серьёзному дополнительному усилению Чана Кайши. С утратой Маньчжурии он не терял практически ничего. Зато приобретал во-первых гораздо большую лояльность и послушность лишившихся базы войск Чжана Сюэляна, а во-вторых, важнейший фактор консолидации для Китая под его сильной рукой – угрозу извне.
Конечно, тем, кто остался в Маньчжурии, от достаточно неплохих перспектив Чана Кайши было не легче. И, разумеется, тут же нашлись те, кто, желая жить, начал вертеться. Иначе говоря, идти на сотрудничество с японцами. Начали первыми те, у кого уже не было особенных оснований хранить верность ни Чану Кайши, ни Гоминьдану, ни даже Китаю вообще. Например, генерал Си Ця. Маньчжур по национальности он ещё и принадлежал к одной из боковых ветвей императорского рода Айсиньгёро. Он был дальним потомком Мурхаци — брата Нурхаци, основателя династии Цин. В молодости Си Ця учился в Японии. После Синьхайской революции поддерживал тех, кто стремился к созданию отдельного маньчжурского государства. Позднее, принадлежа к Фэнтяньской клике милитаристов, он стал генерал-лейтенантом и военным губернатором провинции Гирин. Когда после Маньчжурского инцидента 22 сентября 1931 года японские войска заняли город Гирин без боя. А 23 сентября они предложили Си Ця сформировать временное правительство провинции. Последний быстро на всё согласился. Больше того, после совещания с представителями местных властей и японскими советниками, Си Ця уже 30 сентября издал прокламацию, в которой объявлялось о независимости провинции Гирин от Китайской Республики и о создании временного правительства…
Ну а ещё через месяцок-полтора люди, подобные Си Ця, причём уже зачастую вполне китайской, то есть ханьской национальности, никаким боком не связанные с бывшими родами маньчжурской элиты, стали наперебой предлагать японцам своим услуги, боясь опоздать. Предатели ли они? И да, и нет. По отношению к неким высшим идеалам свободы и независимости страны – безусловно. По отношению к своему начальству, властям Республики – ничуть: те бросили и предали их первыми. Явное осознание этого факта даже и вполне храбрых и порядочных лично людей в конечном итоге ставило на путь коллаборации. Например, как один из организаторов сопротивления выше упоминался Ма Чжаншань. Он и командовал разрозненными полуополченческими отрядами, которые лично собирал, и жизнью рисковал, но, к январю 1932, видя, что остался совершенно один, согласился на примирение с агрессором.
Впрочем, был тут ещё один нюанс – вступивший с Чжаншанем в переговоры японский полковник Кэндзи Доихара, в первую очередь надеялся выйти на Молодого маршала – Чжана Сюэляна, чтобы добиться признания марионеточных правительств на маньчжурских территориях, в частности, в Гирине. В каком-то роде это была попытка сладить с сыном то, о чём прежде не удалось договориться с отцом. Дело шло довольно вяло, так что во многом именно для демонстрации силы и определённого давления на Ма Чжаншаня, который должен был активнее воздействовать на своего патрона, в начале января Доихара попросил упомянутого выше Си Ця начать наступление на Харбин и Хайлунь. Тем временем ещё один командир – генерал Дин Чао, который ранее возглавлял части, охранявшие самую важную часть инфраструктуры региона – КВЖД, реорганизовал свои силы в «Армию самообороны Цзилиня» и призвал жителей Харбина присоединиться к его гарнизону. На словах Дин Чао ратовал за оборону до последнего. Чего хотел на самом деле – чёрт разберёт. Может правда был патриотом, может стремился перехватить лидерство у Ма Чжаншаня с целью прервать переговоры, а может – набить себе цену, чтобы затем продаться японцам и встроиться в новую систему, создаваемую ими. Более важно другое. 25 января Чжан Сюэлян приказал Ма Чаншану прекратить переговоры, сделав окончательный стратегический выбор: лучше быть всё ещё имеющим некоторую самостоятельность подчинённым Чана Кайши, нежели марионеткой японцев. Молодой маршал остался лоялен Китаю. Таким образом, Доихара потерпел неудачу, а войска Си Ця отступили после непродолжительного сражения с Армией самообороны.
Империя Восходящего солнца овладела Маньчжурией, однако её положение там никак нельзя было назвать прочным. У лёгкости успехов, достигнутых японцами, имелась оборотная сторона - боевой потенциал НРА за сентябрь 1931 - февраль 1932 фактически не претерпел никаких изменений, во всяком случае в сторону сокращения. Но куда хуже для Токио складывалась международная обстановка. Как мы помним, Маньчжурский инцидент по сути своей – плод заговора. Вследствие этого японская дипломатия никак и никого к нему не готовила. Мало того, в первые 1,5-2 дня само правительство страны Восходящего солнца пыталось дезавуировать действия квантунцев. В итоге, хотя сама провокация с артобстрелом и была подготовлена и осуществлена на приемлемом уровне, в целом в японскую версию событий особенно никто не поверил. Выручали империю три вещи. Первая и главная – кризис. Мировые лидеры – творцы Версаля и Вашингтона – были в первую очередь заняты сами собой, сокращали расходы и не желали участвовать ни в чём, что могло бы дополнительно, хоть и в малой степени, раскачать их внутреннее положение. Вторая – сохраняющийся взгляд сторонних наблюдателей на Китай как на хаос первозданный, в котором всё время что-то происходит и кто-то в кого-то стреляет. В конце-концов с момента завершения той же Войны центральных равнин прошло совсем немного времени. Не веря в спонтанный ответ Японии на якобы имевшийся обстрел, державы могли допустить, что в приграничной к Корее и Квантунскому полуострову полосе стало слишком уж беспокойно – и Императорская армия решила, придумав более-менее подходящий повод, продемонстрировать силу. Дополнительно в эту версию хорошо укладывалось весьма скромное количество задействованных войск – ну смешно же, право, начинать силовое покорение Поднебесной с 50 000 бойцов! Также США и Британия оставались сравнительно спокойны потому, что всё происходило довольно далеко от крупнейших экономических центров Китая – и, соответственно, зон их экономических интересов. Наконец, третья причина – неповоротливость механизма Лиги Наций. Она просто не поспевала за споро едущими по Маньчжурии эшелонам с солдатами. 24 октября 1931 Совет Лиги Наций вынес на голосование резолюцию, в которой предложил Японии в трехнедельный срок вывести войска. Японская делегация проголосовала против. Резолюция не была принята.
Тем не менее, всё равно, рано или поздно должен был настать тот момент, когда Японию очень настойчиво попросили бы объяснить: какого черта её армия делает на территории Республики Китай и когда собирается назад? К этому времени имперская дипломатия должна была иметь некий правдоподобный предлог для продолжения пребывания её войсковых контингентов на суверенной территории Поднебесной. Пусть даже и не фактически, но хотя бы формально. Что это мог быть за предлог? Те, кто, якобы обстрелял японцев 18 сентября, разгромлены и уничтожены, приграничные районы заняты - и помимо них, ещё очень много чего ещё сверх этого. Почему? Объяснений и оправданий можно было придумать только три. Первое, идеальное – это если бы сам Чан Кайши и Нанкинское правительство как-нибудь легализовало действия Японии. Но особенно рассчитывать на это не приходилось. Далее, санкцию мог дать Чжан Сюэлян, тут оптимальным было бы возобновление его притязаний на власть в Китае, возвращение прежних флагов, не столь давно им убранных и сменённых – и тогда вообще неясно, кто в Поднебесной обладает достаточной легитимностью, чтобы что-то разрешить, или запретить Японии, благо демократических выборов в Китае не проводилось уже давно. Наконец, санкцию могло дать правительство некоего нового государственного образования, претендующего на независимость. Конечно, тогда все первоначально оглашавшиеся мотивы действий империи Восходящего солнца летят к чёрту – становится очевидно, что они просто отгрызают кусок от Китая. Но можно хотя бы попытаться убедить мир, что этот кусок сам искренне того желает, что для его вычленения имеются объективные внутренние предпосылки, что там есть достаточно прочная своя, местная власть, которой Япония лишь помогает, но не создаёт её с нуля под себя.
Теоретически здесь было за что зацепиться. Маньчжуры как этнос, хотя и сильно размылись за столетия существования в качестве элиты Китайской империи, всё же ещё не смешались окончательно с ханьцами и, подобно уже фактически независимым Тибету и Монголии, могли заявить, что предыдущий их статус определялся вассальной верностью династии, а теперь они не желают быть частью республики ханьцев. Но в реальности Си Ця облажался при попытке справиться с единственной задачей, которую перед ним ставили: изобразить при уже почти окончившихся боевых действиях, что стороны в них не японцы-интервенты и китайцы-патриоты, а некие внутренние маньчжурские фракции, по-разному видящие своё будущее. За Си Ця не стояло серьёзной военной силы. Он не был популярен. Наконец, Си Ця не взял свою столицу. И у него не имелось личного авторитета и известности, которые могли бы эти факты как-то да компенсировать для внешнего наблюдателя. Именно по этой причине чуть-чуть позже японцы вспомнят про Пу И, у которого тоже не было ни армии, ни талантов, ни верных последователей, но зато он сам был прямым наследником рода Айсиньгёро. И уже даже успел немного, пусть и чисто формально – кого это волнует, а посидеть на всекитайском троне. К слову, тот факт, что Пу И «достали из рукава» отнюдь не сразу 18 сентября 1931 при пересечении границы, что было бы более чем логично, а также то, что довольно долго ещё решалось, какой ему дать официальный статус (с 9 марта 1932 по 1 марта 1934 он будет неким Верховным правителем Маньчжоу-Го, вроде бы как даже кем-то избранным, и только в 1934 станет считаться императором), лишний раз свидетельствует – подготовки империи Восходящего солнца на уровне государственного или хотя бы даже только военного руководства к вторжению не было. Были заговор, провокация и последующий аврал.
Но вернёмся к Харбину. После провала Си Ця для оправдания вмешательства в якобы внутрикитайский конфликт агенты полковника Доихары организовали беспорядки в Харбине, в ходе которых погибли четверо японских граждан. После этой провокации, можно (и нужно) было немедленно действовать. Но… находящиеся в Маньчжурии войска были заняты на других фронтах, только 2-я пехотная дивизия генерала Тамона Дзиро после продолжительного наступления вернулась на отдых в Мукден. 28 января она начала при 30-градусном морозе (вероятно распевая в голос на марше «Юки но сингун») продвижение к Харбину. К 4 февраля солдаты дивизии завершили окружение города – разумеется, весьма тонкое и непрочное, недостаточное для полновесной осады. Значит – необходим штурм, хотя в нём и был элемент риска. 17-часовая битва за Харбин характеризовалась постепенным отступлением плохо обученных китайских ополченцев под огнём артиллерии и бомбардировками с бреющего полёта, которые и решили дело. Тин Чао отступил на северо-восток, вниз по течению Сунгари. Тем временем Доихара предложил брошенному теперь всеми Ма Чжаньшаню миллион долларов США золотом на создание армии Маньчжоу-Го. 14 февраля тот согласился и был назначен губернатором Хэйлунцзяна. 27 числа блокированный со всех сторон Тин Чао прекратил сопротивление, что положило конец завоеванию Маньчжурии.
1 марта 1932 года, под патронажем японцев, по решению Всеманьчжурской ассамблеи (сброд, наскоро набранный с бору по сосенке из местных авторитетов самого разного пошиба, вплоть до полууголовного элемента — и, конечно, без всяких выборов), было образовано Государство Маньчжоу-Го. Пу И, назначенный Верховным Правителем государства (под девизом «Датун») вступил в должность 9 марта 1932 года. Чжаньшань в добавления к посту губернатора вскоре стал министром обороны… Вот только никто ни в Китае, ни вообще на планете Земля, кроме самих японцев, этого не признавал. За отсутствием каких-либо легальных, оставались только силовые способы контроля. И вот тут выяснялось, что на гигантском пространстве суши, рассеянные и потенциально легко изолируемые, находятся всего 50 000 бойцов: без укреплений, без запасов, с по меньшей мере не вполне надёжным населением – и вот по ним-то в любой момент, когда только того пожелает, Чан Кайши может нанести удар силами 300 000, а то и 500 000 человек. Причём на этот раз фактор внезапности будет на его стороне – он волен выбирать любое удобное ему время, хоть через месяц, хоть через несколько лет. И японцы почти неминуемо потерпят унизительное поражение. Усиливать войска в Маньчжурии, помимо того, что это просто банально накладно, означает вся яснее давать понять «мировому сообществу», что японцы там – оккупанты, а также провоцировать подозрения у англосаксонских держав-лидеров: на этом узкоглазые не остановятся, они пойдут дальше. А кризис не вечен: ещё год-два такого вот подвешенного состояния – и можно нарваться на новый Вашингтон, консолидированную обструкцию со стороны стран, обладающих сильнейшими экономиками – и сильнейшими флотами.
Токио нужно было быстро принимать решение и такое, которое позволит также стремительно выпутаться из затягивающегося узла. Вот только какое? Отступить из Маньчжурии было уже просто немыслимо – правительство потеряло бы всякое уважение и на международной арене, и внутри страны (где и так было неспокойно). Договориться с Чаном Кайши? На базе чего? Что ему предложить? Ровно то же – в отношении США и Британии. Высшее военное, а затем и гражданское руководство cтраны Восходящего солнца понимает: необходимо отыскать болевую точку у Чана Кайши, ударить по ней – и, таким образом, как можно скорее принудить его к признанию существующего статус-кво – иначе катастрофа. О чём-то подобном в отношении архитекторов Версаля и Вашингтона пока ещё не смеют и помышлять, но запомните эту логику – в 1941 нечто во многом похожее приведёт Японию к решению нанести удар по Перл-Храбору.
Где эта уязвимая точка? Больше всего лидер Китая боится потерять власть в Гоминьдане, или в армии. Страшнее всего – одновременно. Боится реванша тех, кого он предал и уничтожил в ходе Шанхайской резни и последующих событий. Но здесь, пока, во всяком случае, японцы мало на что могут повлиять. А, кроме того, даже если бы могли, на данном этапе это означало бы поддержать левую революцию в Китае и ставленников Коминтерна. Нет, необходимо найти иное решение. Отнять у Чана Кайши некий материальный объект, который очень значим для него – символически, для поддержания престижа, или реально. Из стратегических пунктов Китая ближе и доступнее всего для японцев был Пекин. Вот только как раз Чан Кайши и лишил его статуса столицы. Утрата Пекина будет болезненна для Китая как страны и китайцев-хань, как нации, но лишь дополнительно укрепит роль главы Национального правительства как единственного лидера, способного что-то противопоставить натиску извне. В долгосрочной перспективе, возможно, бессилие отбить назад Пекин и скажется на его репутации, но в игру «Кто кого пересидит?» Японии по целому ряду указывавшихся выше причин лучше не играть. Новая столица – Нанкин – практически недосягаема. Недоступна и Военная академия Вампу, с которой Чан начинал и на которую, по-прежнему, в значительной мере опирается в кадровом вопросе.
Что остаётся?
В основе государственной и экономической политики Чана Кайши – контролируемая модернизация. Иными словами, стратегическая задача – с одной стороны не впустить в страну иностранный капитал так, чтобы он стал здесь полным и безусловным господином, а с другой – сохранить открытой дверь для инвестиций. С этой целью, как мы помним, в 1929 году был введён новый, протекционистский таможенный тариф, обеспечивший защиту китайского рынка. Впоследствии правительство ещё четырежды существенно повышало ввозные пошлины, особенно на потребительские товары. В Китае должна возникнуть собственная промышленная база – отстроенная с участием иностранных денег и технологий, частично принадлежащая иностранцам, но находящаяся в Китае, дающая там рабочие места, платящая там налоги. И, что вообще всего важнее, непременно должен сыграть потенциально сильнейший козырь страны – громадной (просто ввиду размеров и численности населения) емкости внутренний рынок. Никаких прощупываемых потолков и пределов для роста, никаких кризисов! Китай был в период мировой глобальной депрессии в редком положении – настолько нечего терять, что начинаешь за счёт этого периодически выигрывать. Поднебесная давала тем, кто хотел в неё вложиться, потенциально гигантские барыши и темпы накопления капитала по сравнению со скудостью стран – экономических грандов в те же годы. Но и риски были велики. И ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы хоть ненадолго в массовом сознании возможных вкладчиков они перевесили перспективы и образ доходов! Традиционный же центр проникновения в страну западных денег, идей и людей, кроме британского Гонконга, это, конечно – Шанхай. Настолько бесспорная экономическая жемчужина Китая 1920-х – 19390-х, что ни один другой город и близко не стоит.
Вот туда и решили ударить японцы! Взять коротким, но мощным ударом Шанхай, перепугать всех инвесторов Чана Кайши, а затем заставить его выбирать что ему нравится больше: иметь очень смутные перспективы относительно возвращения Маньчжурии и терять массу денег прямо сейчас, или примириться – на время, или навсегда, с произошедшим, но сохранить в целости локомотив, двигающий Поднебесную вперёд? Почти гарантировано, этот ход должен был сработать. Под вопросом – и здесь Япония тоже очень сильно рисковала – оставалась реакция западных держав. Её резкость и, особенно, скорость. Требовалось сделать всё максимально уверенно и чётко: право на ошибку отсутствовало – поскольку не имелось бы времени на её исправление. А потому на сей раз была проведена в высшей степени тщательная (так и хочется написать «по-японски тщательная») подготовка. Начаться всё вновь должно было с провокации. Но задумывали и использовали её на этот раз не какие-то там майоры-заговорщики. Нет, к ней должна была собраться и сгруппироваться вся страна - и, уж точно, армия и флот.
Ну а теперь по порядку, перечисляя факты и события. В конце 1931 года становится известно, что Лига Наций пошлёт весной 1932 полномочную комиссию в Маньчжурию с целью установления тамошнего истинного положения вещей. По её докладу Лига вынесет решение о законности, или незаконности действий Японии, пребывания в регионе солдат Императорской армии, а главное – продиктует дальнейший порядок действий для сторон-участниц конфликта. Да, Лигу можно проигнорировать – собственно, так и случится. Но только если будет понятно: США и Англия не станут силовыми средствами поддерживать её позицию, коль скоро та окажется антияпонской. Всё это значит, что у империи запас времени – до мая-июня 1932, когда Комиссия Лиги будет представлять свой отчёт и на него может последовать та или иная официальная реакция. В лучшем случае до этого момента нужно официально закончить боевые действия так, чтобы можно было подписать документы, составить с Чаном Кайши договоры, в принципе не оставляющие никаких поводов для чьих-либо претензий. Ну а, как минимум, довести ситуацию до такого положения, чтобы руководитель Поднебесной предпочел, не идя на обострение прямо сейчас, отложить его до будущих времён.
18 января 1932 года пятеро буддийских монахов-японцев были избиты возле одной из фабрик Шанхая. Позже один из них умер. 25 января глава шанхайского отделения банка «Мицуи» Фукусима Кимидзи процитировал недавний выпуск китайской газеты, в котором японский император был подвергнут оскорблениям, объединил этот случай с нападением и потребовал официальных извинений, выплаты компенсаций пострадавшим и наказания виновных. После этого фабрика, рядом с которой всё случилось, была сожжена по наущению японских агентов, в столкновениях с толпой погиб китайский полицейский. И город закипел - произошёл всплеск антияпонских настроений, жители Шанхая вышли на демонстрацию с призывом к бойкоту японских товаров. Лозунги и действия протестующих стремительно радикализировались. Город, после крупного наводнения 1931 был переполнен нищими. Перестали чувствовать себя в безопасности и жители европейских сеттльментов. Лишь много позже выяснилось, что атаку на монахов, с которой всё началось, оплатил… японский же майор Танака Рюкичи.
Почва были подготовлена…
25 января солдаты НРА состава из 19-й армии, расквартированной у Шанхая, начали укрепляться в рабочем предместье Чапей, с тем, чтобы при необходимости продвинуться далее вглубь города. Японцы, хотя и посчитали эти приготовления по большей части блефом – никогда китайцы не решились бы ввести войска в Шанхай без согласия его иностранных обитателей первыми, использовали данный акт на полную катушку в пропаганде. Китайская сторона отчаянно пыталась не дать повода для эскалации до прибытия Комиссии Лиги в Маньчжурию: 26 января оскорбившая Хирохито газета была закрыта, на следующий день та же участь постигла антияпонскую ассоциацию по бойкоту товаров из империи. Но, несмотря на это, утром 27 января японский адмирал Шиозава поставил безоговорочный ультиматум, истекавший 28 января 1932 года в 6 часов утра: или китайцы обеспечивают полную безопасность японских граждан и собственности в городе, или армия и флот страны Восходящего солнца сделает это самостоятельно. Параллельно морской министр в Токио огласил всему миру перечень оскорблений и враждебных актов китайцев в отношении императора Японии, ВМС страны и её граждан. Правительство империи Восходящего солнца требовало от властей Шанхая осуждения и пресечения демонстраций, а также возмещения материального ущерба. Вечером 28 января администрация города согласилась на эти условия. В тот же день Национальное правительство из Нанкина отправило в 19-ю армию несколько приказов не поддаваться на провокации, однако было уже поздно. Около полуночи самолёты с авианосцев начали бомбить Шанхай. Поводом послужило то, что в тот же день, 28 января 1932, в японское консульство бросили жестяную бомбу с фитилем. Сложно сказать, было ли данное происшествие провокацией самих японцев, но тот факт, что никто не пострадал – лишь было выбито несколько стекол, наводит на мысль о том, что всё же да.
К этому моменту для действий в акватории Восточно-китайского моря, прилегающего к Шанхаю, были развёрнуты и готовы силы 3-го флота под командованием вице-адмирала Китисабуро Намуры (позднее именно он, став после отставки дипломатом, занимал пост посла в США в роковом для империи Восходящего солнца 1941). В его состав входили 1-я дивизия авианосцев ВМС (авианосцы Кага и Хосё), сводная Крейсерская дивизия (линейный крейсер Кирисима, лёгкие крейсера Юра и Тенрю), а также Дивизия эсминцев (Окикадзэ, Минэкадзэ, Савакадзэ, Якадзэ). Что касалось сухопутной компоненты, то первоначально японское командование положилось на соединения морской пехоты. Возможно отчасти это объясняется ревностью ВМС империи и их стремлением сохранить максимальную автономию от армейцев. Впрочем, в этот период времени сделавшийся в будущем столь ожесточённым антагонизм ещё не играл особенной роли. Более вероятным представляется то, что при планировании операции против Шанхая, полководцы страны Восходящего солнца сделали ставку на стремительность и тактическую внезапность. Япония, наряду с европейскими странами и США, также обладала в городе своим районом-сеттельментом, где с 1927 года на постоянной основе был развёрнут состоящий из морской пехоты гарнизон, организационно объединённый в 1928 в десантно-штурмовую бригаду ВМС «Шанхай». Численность её варьировалась в зависимости от обострений и спадов напряженности внутрикитайской политики, однако к январю 1932 она насчитывала не менее 1200 солдат и офицеров с артиллерией и двенадцатью бронеавтомобилями Vickers Crossley.
Ранним утром 29 числа бригада, получив дополнительные подкрепления с кораблей (суммарно японцев стало около 2000) начала действовать. В первой атакующей волне шло около 1000 моряков, еще столько же оставалась в резерве. Реквизировав колонну грузовиков, десантники разбились повзводно и быстро продвигались к нужным целям.
Первоначально – в пределах своего сеттльмента, создавая надёжный плацдарм для переброски дополнительных подкреплений и демонстрируя силу. Но бои всё равно начались очень скоро. Интересно, что городские власти получили депешу о высадке японского десанта спустя несколько минут после того, как прозвучали первые выстрелы. Японцы утверждали, что первыми открыли огонь китайские снайперы. Независимые наблюдатели-европейцы говорили, что бои начали некие боевики без знаков различия и униформы. Сейчас предполагается, что это были «ронины» - японские наемники из числа якудза. Учитывая тот факт, что ранее наемники уже участвовали в провокациях (например, в том самом избиении японских монахов в Шанхае), такое вполне возможно. Так или иначе, десантники открыли пулеметный огонь, на помощь им пришли пять броневиков и мотоциклы с пулеметами в колясках. В начавшихся боях китайским солдатам помогало знание города – они довольно эффективно вели фланговый огонь по аллеям, стреляли с крыш и из окон. В первые часы сопротивление было сравнительно слабым, однако ночью в сражение вступил китайский бронепоезд, огонь которого сильно затруднил продвижение японцев. Одним из узлов сопротивления стало огромное бетонное здание Северного вокзала – здесь десант напоролся на пулеметные очереди и ручные гранаты. В ответ японские корабли открыли огонь по городу. Чтобы не попадаться на глаза многочисленным китайским снайперам, десантники расстреливали уличные фонари, поэтому целые районы Шанхая погрузились в кромешную тьму. К удивлению японцев, китайцы забаррикадировались в предместье Чапей, многие кирпичные здания которого стали маленькими крепостями, и неплохо держались там. Обеим сторонам подходили подкрепления, но к китайцам – существенно быстрее и в больших объёмах. К вечеру 29 января японцам даже пришлось отойти от вокзала, поскольку в их тыл постоянно просачивались сотни стрелков - причём вроде бы в гражданской одежде. К этому времени погибло около 100 японских моряков, 300 китайских солдат и много гражданских.
Причиной японского неуспеха было прежде всего соперничество, которому с каждым годом теперь суждено лишь всё более обостряться, принимая порой едва не гротескные формы – ревность между армией и флотом. ВМС должны были обеспечить надёжный и обширный плацдарм для высадки армейских подразделений и их дальнейших операций. И признаваться в том, что в решении этой задачи у них возникли сложности флотцам отчаянно не хотелось. Показательная деталь – первоначально штаб японского флота отказался от помощи, предложенной армией, надеясь справиться своими силами.
В Шанхае возникла патовая ситуация. Японцы не могли занять новые районы, расширив зону контроля, а китайцы – выбить их из города. Чан Кайши пока желания идти на компромисс и как-либо стабилизировать ситуацию не выражал: 30 января Нанкинское правительство объявило о том, что поддерживает действия 19-й армии, а чуть позже оно даже демонстративно переезжает в город Лоян – подальше от Шанхая и вообще от побережья, символически давая понять: борьба будет вестись до конца. 1 и 2 февраля в Шанхае соблюдалось перемирие, обе стороны лихорадочно окапывались. 3 февраля японские эсминцы вновь открыли огонь по шанхайским фортам, но пологая траектория их орудий не давала накрыть укрепления, а полубронебойные снаряды часто не взрывались при попадании в мягкую землю. В итоге эскадре пришлось отойти. В целом действия флота подверглись в Японии жесткой и даже непропорционально суровой критике – так командира группы эсминцев едва не записали в трусы со всеми моральными и юридическими последствиями. Конечно, здесь не обошлось без происков коллег из сухопутных сил.
В течение некоторого времени армейцы были склонны дать командующим флотцев извозить свои белые адмиральские мундиры в грязи досадных неудач. Но скоро армия сказала своё веское слово уже безо всяких приглашений. 14 февраля полностью закончились боевые действия (не считая контрпартизанских) в Маньчжурии. А уже 18 числа армия (конечно, не без помощи флота) высадила в Шанхае 18 000 человек с артиллерией и танками. И вот тогда дело пошло всерьёз. 20 февраля началось японское наступление. 25 февраля 1932 года был официально сформирован штаб Шанхайской экспедиционной армии.
Очень скоро сражение приняло весьма ожесточённый характер. На узких шанхайских улицах танки, которых НРА была полностью лишена и на которые японцы рассчитывали, оказались не слишком эффективными. Зачастую они сталкивались с баррикадами и не могли продолжать движение. Единственный танк, прорвавшийся к вокзалу, был быстро окружен китайской пехотой и уничтожен с помощью гранат.
Более полезными в уличных боях проявили себя японские горные орудия.
Китайцы, воспользовавшись имевшимся у них с начала февраля временем, выстроили довольно серьезную оборону между Шанхаем и фортами у Янцзы, находившимися к северу от города. Траншеи глубиной 2 м были облицованы кирпичом и покрыты листами железа. Каналы играли роль крепостных рвов с водой, за ними находились заграждения из проволоки или бамбука. В итоге части НРА не только отбили многократные атаки, но и на следующий день сами перешли в контрнаступление.
Были и почти курьёзные случаи. В разгар боёв японская пресса сообщила о подвиге трех героев-смертников, обвязавшихся взрывчаткой и бросившихся на проволоку, чтобы пробить проход для своих товарищей. Японским школьникам предлагалось собрать памятник «Трем героям» из готовых бумажных деталей и полакомиться конфетами «Взрыв», на конкурс было прислано более 84 000 песен о подвиге. В Японии вышло не менее восьми кинофильмов об этом эпизоде – на экране герои успели покурить перед броском, попрощаться друг с другом и прокричать «Да здравствует император!». Позднее расследование показало, что в реальности солдаты не обвязывались взрывчаткой и тем более не бросались с ней на проволоку, а пытались использовать стандартную шестовую мину (четырехметровую трубку с взрывчаткой), но ее бикфордов шнур оказался короче положенного…
Чтобы переломить положение в свою пользу, Япония направила в Шанхай весьма крупные силы. На пике это были 9-я, 11-я и 14-я пехотные дивизии, 24-я бригада Сухопутных войск, уже упоминавшаяся десантно-штурмовая бригада ВМС «Шанхай», а также целый ряд более мелких частей и соединений армии и флота, общей численностью 90 000 человек. Чтобы было понятно – это в три раза больше, чем Императорская армия задействовала в ходе осады Циндао – крупнейшего и реально единственного эпизода активного участия Японской империи в Первой мировой. Больше, чем было брошено в 1919 в Советскую Россию. Вообще до сей поры нигде и никогда в Новое Время, кроме крупнейших сражений Русско-японской войны, таких сил империя не задействовала. 25 февраля 1932 года был командирован в Китай и принял командование над специально сформированной Шанхайской экспедиционной армией генерал Ёсинори Сиракава, который в 1927-1929 годах являлся военным министром. В общем, объём прилагаемых усилий был поистине беспрецедентным.
И немудрено – Лига Наций завершала процесс формирования и подготовки к отправке своей комиссии. Возглавлял её граф Виктор Бульвер-Литтон из Великобритании, ранее с 1922 по 1927 бывший губернатором Бенгалии. Помимо него в комиссию входили представители США (генерал Фрэнк Росс МакКой), Германии (доктор Хайнрих Шнее), Италии (граф Альдрованди-Марескотти) и Франции (генерал Анри Клодель). Ожидалось, что они прибудут на место уже в апреле. Время уходило…
В ответ на японское усиление Чан Кайши прислал под Шанхай элитную 5-ю армию. Под командованием генерал Цай Тинкая был образован Шанхайский фронт (коллективная армия). В его составе находились части 19-й армии (60-я, 61-я и 78-я дивизии), 5-й армии (87-я и 88-я дивизии и отдельная бригада Сухопутных войск), укрепрайона «Усун» (2 000 человек) и три бронепоезда.
Япония предприняла несколько жестоких лобовых штурмов в период с 20 по 29 февраля 1932. Обе стороны несли серьёзные потери. Наконец, 29 февраля 11-я японская дивизия высадилась позади линии обороны китайцев, которые, видя это, пошли в отчаянную атаку, но не смогли сбросить врага в море – благо оттуда японцев активно поддерживал флот.
Под угрозой обхода и удара во фланг и тыл 2 марта командование 19-й армии издало приказ об отступлении, а на следующий день китайцы вышли за пределы города, тем самым выполнив официальное требование Японии: демилитаризация района Шанхая на 20 километров в любую сторону от края городской черты. 4 марта Лига Наций запоздало приняла резолюцию, требующую прекращения огня. Но, хотя спорадические бои продолжались, теперь настало время дипломатов. Все ждали Литтона и остальных. 6 марта 1932 года Китай принял решение в одностороннем порядке прекратить боевые действия, демонстрируя свою полную приверженность решениям Лиги. 14 марта представители Лиги прибыли в Шанхай, чтобы заставить японцев сделать то же самое. В апреле-мае 1932 Литтон провёл в Маньчжурии 6 недель и… Всё завершилось для Японии благополучно!
Чан Кайши смекнул одну очень важную вещь: да, возможно, итоговое решение Лига примет и в пользу Поднебесной, но ждать этого нужно будет долго, а ещё дольше – момента, когда найдётся тот, у кого найдутся силы и желание, чтобы принудить Японию его выполнять. И всё это время части Императорской армии продолжат сидеть в Шанхае! Доска оказалась перевёрнутой. Время, ранее служившее ему, теперь работало на японцев. О значении Шанхая уже было сказано выше. Если бы существовала гарантия, что, прояви он терпение, дождись воли Лиги – и японцы разом соберут свои манатки и покинут Китай навсегда – о, несомненно, так бы Чан Кайши и поступил. Вот только такой уверенности не было. Исходя из этого, диктатор предпочитал не надеяться на то, что Поднебесную выручат извне, а делать так, чтобы в будущем Китай мог спасать себя сам – и, в общем и целом, это была единственно верная линия.
5 мая 1932 – то есть ещё до оглашения отчёта миссии Литтона – был подписан Шанхайский мирный договор. Согласно ему Шанхай был объявлен демилитаризованной зоной. Китаю запрещалось держать гарнизоны также в соседних Сучжоу и Куньшане. В свою очередь Япония получила право разместить в городе ограниченный воинский контингент.
Для империи Восходящего солнца важнейшим пунктом в Шанхайском договоре был, пожалуй… сам договор как таковой. Появился документ, прекращающий боевые действия между Японией и Китаем, принятый на международном уровне. И теперь плевать что китайцы, разумеется, не приняли провозглашения Маньчжоу-Го 1 марта: теперь, вторгнись они в Маньчжурию, начни атаку – и они будут нести ответственность за все последствия, выступят зачинателями войны.
В свою очередь для Поднебесной всё обстояло несколько сложнее. Разумеется, китайские массы восприняли договор как унижение. По их мнению западные державы предали их, не обратив внимания на оборонительный для Поднебесной характер войны и большие потери, ничего не предприняли для исполнения своих же установлений, принятых относительно Китая в Вашингтоне. Ненависть к японцам в стране неуклонно росла – но этого было мало, чтобы что-то вещественное на ней выстроить. До идеи единого национального фронта сопротивления агрессии было ещё очень далеко…
Напротив, те уступки, на которые Чан Кайши пошёл в мае 1932 на внешнеполитической арене, были продиктованы прежде всего его стремлением сосредоточиться на решении внутренних проблем и достигнуть в этом деле окончательного перелома. Поддержка Лиги наций тут мало что давала, а вот без шанхайских финансово-экономических ресурсов обойтись оказалось бы нелегко. В желании завершить консолидацию власти диктатор был готов пойти на многое, включая самые суровые и непопулярные меры. Вслед за некрасивыми манёврами вокруг Северо-Восточной армии, суть которых по крайней мере образованная часть китайского социума вполне считала, вскоре должно было последовать лишь отложенное из-за действий японцев, но отнюдь не отменённое яростное наступление НРА против КПК и её освобождённых районов. Китайцы, вновь сражающиеся с китайцами же, пока их родину постепенно покоряют иноземцы - худшего образа для правящего режима в контексте истории и общественных настроений Поднебесной трудно было придумать. Чану Кайши требовался громоотвод, структура или человек, способный по крайней мере символически разделить с ним ответственность за некоторые его шаги. Он пришёл к этой мысли ещё в конце октября 1931 - и тогда же решил убить одним ударом двух зайцев. Бросившиеся после поражения в войне Центральных равнин к Молодому маршалу варлорды теперь при определённых условиях могли бы также начать искать поддержки у Токио. Чан Кайши с успехом продемонстрировал им кнут - настал черёд для пряника. Кампании национального примирения, такого естественного в виду возникновения внешней угрозы. Вот только оно в действительности предлагалось лишь уже разбитым противникам. Ни КПК, ни даже Чжан Сюэлян не могли рассчитывать на снисхождение Чана Кайши. А вот Ван Цзинвэй его получил. Бывший руководитель Движения за реорганизацию Гоминьдана сотрудничал с Национальным правительством ещё с лета 1931. В рамках новой модели диктатор посчитал возможным использовать его куда шире и с большей пользой.
В ноябре 1931 с большой помпой был проведён IV конгресс Гоминьдана. На нём Чан Кайши торжественно «простил» многих своих противников времён войны Центральных равнин, но, мало этого, подчёркнуто демонстрируя своё якобы горячее стремление дать отпор Японии и, как следствие, сконцентрироваться на соответствующем круге вопросов, диктатор частично повторил свой трюк образца 1927 года. Он сложил с себя полномочия председателя Национального правительства, сохранив, впрочем, на сей раз пост главнокомандующего вооруженных сил. А в премьерское кресло на место Чана Кайши сел именно Ван Цзинвэй - достаточно амбициозный и хитрый, чтобы не быть на нём пустым местом, но в целом уже давно «отыгранный» истинным властителем Поднебесной. 28 января 1932 перемены закрепили официально. Соответственно, юридически Шанхайский договор в качестве главы Китая инициировался и оформлялся именно Ван Цзивэем. Что до Чана Кайши, тот, предвидя необходимость в будущем вновь увеличить армию, смог сосредоточиться на кадровых вопросах в НРА, а также подготовке удара по коммунистам. Впрочем, реальных рычагов управления Китаем он, конечно, из рук не выпускал. Самоустранение диктора было ещё большей фикцией и условностью, чем когда тот прибег к данному приёму впервые.
Стратегически, как уже говорилось выше, Нанкин не признал провозглашения независимости Маньчжоу-Го. Чан Кайши рассчитывал в перспективе 3-4 лет покончить с последними проявлениями внутренней смуты, укрепить и переоснастить армию, в том числе используя зарубежный опыт (к слову, после прихода к власти в Германии Гитлера какое-то время будет весьма интенсивно развиваться китайско-немецкое военное сотрудничество), дождаться того момента, когда державы-конкуренты Японии дополнительно оправятся от сжавшего им горло тисками экономического кризиса - и вот тогда уже бить. Летом 1932 можно было подумать, что события действительно станут развиваться в соответствии с его замыслом. На рубеже августа-сентября 1932 начались первые предварительные операции, направленные против КПК, НРА достаточно успешно оправилась после минувших боёв. Но вскоре в планах Чана Кайши обозначилось несколько досадных прорех. Неожиданно для него конец 1932 года стал моментом возобновления масштабных боевых действий в Северо-Восточном Китае. О том, почему вспыхнули и как развивались, а также о борьбе КПК за выживание и Великом походе китайский коммунистов, давшем имя всей настоящей работе, мы поговорим в следующей главе.