Из старинных журнальных публикаций
«Однажды вечером, или, пожалуй, уже ночью, — рассказывал император Павел I (когда он был еще великим князем), — я в сопровождении Куракина (князя) и двух слуг шел по петербургским улицам. Мы провели вечер у меня во дворце за разговором и табаком и вздумали для освежения сделать прогулку инкогнито, при лунном освещении. Это было в лучшую пору нашей весны, конечно, не южных климатов. Разговор наш шел ни о религии и ни о чем-либо серьезном, а напротив был веселого свойства. Куракин так и сыпал шутками насчет встречных прохожих. Лунный свет был так ярок, что при нем можно было бы читать письмо, и следовательно, тени были очень густы. При повороте в одну из улиц вдруг вижу в глубине подъезда высокую худую фигуру, завернутую в плащ, вроде испанского, и в военной, надвинутой на глаза, шляпе. Он будто ждал кого-то. Только что я миновал его, он вышел и пошел около меня с левой стороны, не говоря ни слова. Я не мог разглядеть ни одной черты лица его. Мне казалось, что ноги его, ступая на плиты тротуара, производят страшный звук, точно как будто камень ударялся о камень. Я был изумлен, и охватившее меня чувство стало еще сильнее, когда я почувствовал ледяной холод в моем левом боку со стороны незнакомца.
Я вздрогнул и, обратясь к Куракину, сказал:
— Судьба нам послала странного спутника.
— Какого спутника? — спросил Куракин.
— Господина, идущего у меня слева, которого, кажется, можно заметить уже по шуму, производимому им.
Куракин раскрыл глаза в изумлении и заметил, что никого нет у меня с левой стороны.
— Как? Ты не видишь этого человека между мною и домовою стеною?
— Ваше высочество идете возле самой стены и физически невозможно, чтобы кто-нибудь был между вами и стеною. — Я протянул руку и точно ощупал камень. Но все-таки незнакомец был тут и шел со мною шаг в шаг, и звуки шагов его, как удары молота, раздавались по тротуару. Я посмотрел на него внимательнее прежнего, под шляпой блеснули глаза столь блестящие, что таких я не видал никогда ни прежде, ни после.
— Ах, — сказал я Куракину, — я не могу передать тебе, что я чувствую, но только во мне происходит что-то особенное. — Я дрожал не от страха, но от холода. Я чувствовал, как что-то особенное проникало во все мои члены, и мне казалось, что кровь замерзла в моих жилах. Вдруг из-под плаща, закрывавшего рот таинственного спутника, раздался глухой и грустный голос: «Павел!»
Я был во власти какой-то неведомой силы и машинально ответил: «Что вам нужно?»
— Павел! — сказал опять голос, на этот раз, впрочем, сочувственно, но еще с большим оттенком грусти. Я не мог сказать ни слова. Голос снова назвал меня по имени, и незнакомец остановился. Я чувствовал какую-то внутреннюю потребность сделать тоже. «Павел! Павел! Бедный князь!» Я обратился к Куракину, который тоже остановился. «Слышишь?» — спросил я его. «Ничего не слышу, — отвечал тот, — решительно ничего». Что касается меня, то этот голос и до сих пор раздается в моих ушах. Я сделал отчаянное усилие над собою, и спросил незнакомца, кто он и что ему нужно.
— Кто я?.. Бедный Павел! Я тот, кто принимает участие в твоей судьбе и кто хочет, чтобы ты не особенно привязывался к этому миру, потому что ты недолго останешься в нем. Живи по законам справедливости, и конец твой будет спокоен. Бойся укора совести: для благодарной души нет более чувствительного наказания. — Он пошел снова, глядя на меня все тем же проницательным взором. И если я прежде остановился, когда остановился он, так и теперь я почувствовал необходимость пойти потому только, что пошел он. Он не говорил, и я не чувствовал особенного желания обратиться к нему с речью. Я шел за ним, потому что он теперь направлял меня. Это продолжалось около часа. Где мы шли, я не знаю. Наконец мы пришли к большой площади между мостом через Неву и зданием сената. Он пошел прямо к одному, как бы заранее отмеченному месту площади, где в то время воздвигался монумент Петру Великому: я, конечно, следовал за ним, и затем он остановился. «Прощай, Павел! — сказал он. — Ты еще увидишь меня». При этом шляпа его поднялась, как бы сама собою, и глазам моим представился орлиный взор, смуглый лоб и строгая улыбка моего прадеда Петра Великого. Когда я пришел в себя от страха, его уже не было предо мною».
К какому именно времени относится это видение, определить можно только приблизительно. Великий князь рассказал его 10-го июля 1782 года в Брюсселе, в присутствии Оберкирх, которая, записав его рассказ, свидетельствует, что Павел Петрович был искренно и глубоко убежден в реальности представившегося ему видения. Так как спутник цесаревича во время этого видения был князь Куракин, вернувшийся из заграничного своего путешествия в Петербург только в 1772 году, то видение Павла Петровича должно было иметь место в 1773—1783 годах.
(Русский архив, 1869 г., № 3.)