Был в России придирчивый критик, который с упрямой враждебностью относился к гениальному творчеству Чехова, и в течение многих лет третировал его как плохого писаку.
«Рухлядь», «дребедень», «ерундишка», «жеваная мочалка», «канифоль с уксусом», «увесистая белиберда», — таковы были обычные его приговоры чуть ли не каждому новому произведению Чехова.
Чеховская пьеса «Иванов» еще не появлялась в печати, а уж он назвал ее «Болвановым», «поганой пьесенкой».
Даже «Степь», этот единственный в мировой литературе лирический гимн бескрайним просторам России, и та названа у него «пустячком».
О ранних шедеврах Чехова – таких, как «Злоумышленник», «Ночь перед судом», «Скорая помощь», «Произведение искусства», объявлено тем же презрительным тоном, что это рассказы «плохие и пошлые»...
Замечательно то, что этим жестоким и придирчивым критиком, так сердито браковавшим чуть ли не каждое творение Чехова, был сам Антон Павлович Чехов.
До нас дошло около четырех с половиной тысяч его писем к родственникам, друзьям и знакомым, и ни в одном из них он не называет своего творчества — творчеством.
Ему как будто совестно применять к своей литературной работе такое пышное и величавое слово. Когда одна писательница назвала его гордым мастером, он поспешил отшутиться от этого высокого звания:
«Почему вы назвали меня гордым мастером? Горды только индюки».
Не считая себя вправе называть свое вдохновенное писательство творчеством, он во всех письмах говорит о нем в нарочито пренебрежительном тоне:
«Я нацарапал... паршивенький водевильчик... пошловатенький и скучноватенький...», «Постараюсь нацарапать какую-нибудь кислятинку...», «Ваше письмецо застало меня за царапаньем плохонького рассказца...», «Накатал я повесть...», «Кое-как смерекал два рассказа...», «Гуляючи, отмахал комедию...»
«Отмахал», «смерекал», «накатал», «нацарапал» — иначе он не говорил о сложных процессах своего творчества — шло ли дело о «Скучной истории», о «Дуэли», или о «Ваньке», входящем во все хрестоматии.
Впоследствии он отошел от такого жаргона, но по-прежнему столь же сурово отзывался о лучших своих сочинениях.
«Пьесу я кончил. Называется она так: „Чайка“. Вышло не ахти. Вообще говоря, я драматург неважный».
«Скучища, — писал он о своем рассказе „Огни“, — и так много философомудрия, что приторно... Перечитываю написанное и чувствую слюнотечение от тошноты: противно!»
И хотя в конце восьмидесятых годов он из всех писателей своего поколения выдвинулся на первое место, он продолжал утверждать в своих письмах, что в тогдашней русской беллетристике он, если применять к нему табель о рангах, на тридцать седьмом месте, а вообще в русском искусстве — на девяносто восьмом.
Один из самых глубоких писателей, он то и дело твердит о своем легкомыслии.
«Из всех ныне благополучно пишущих россиян я самый легкомысленный и несерьезный», — пишет в 1887 году Владимиру Короленко.
Скрывая от других все тяжелое и важное, что связано с его литературной работой, он ни за что не хотел допустить, чтобы посторонние знали, что эта работа требует от него такого большого труда. Трудился он всегда сверх человеческих сил, но очень редко, да и то самым близким людям говорил о том, как трудно ему бывает писать.
Это по книге Корнея Чуковского «О Чехове».
Остается добавить, что таких скромных писателей больше не было и нет.
Ни среди классиков, ни среди современников.
Чехов – НАШЕ ВСЁ в прозе.