Опасный тихоокеанский Северо-Запад: войны кламатов, модоков и снейков (часть первая).

Индейские войны на тихоокеанском северо-западе.

ВОЙНЫ МОДОКОВ, КЛАМАТОВ И СНЕЙКОВ.

Последняя основная уступка индейцами их земель в истории Орегона была сделана во время основания форта Кламат в 1864 году. Тогда белым отошло от двенадцати до четырнадцати миллионов акров земли, или, приблизительно, 20 000 квадратных миль. 14 и 15 октября 1864 года Перит Хантингтон, управляющий по индейским делам в Орегоне, закрепил за кламатами, модоками и снейками-яхускин обширную резервацию в 768000 акров, смежную с новым фортом Кламат. Эти индейцы должны были получать ежегодную ренту за уступленные земли и другие компенсации, обусловленные в договоре. К сожалению, договор Хантингтона высек искру на запал, уже подведенный к Войне Модоков, который воспламенился на рассвете 29 ноября 1872 года. Если кламаты охотно согласились на условия договора и их новый резервационный статус, то модоки с самого начала с видимой неохотой принимали участие в обсуждении пунктов и со скрытой враждебностью воспринимали как белых, так и кламатов. Для этого была причина: место для резервации было выбрано на территории кламатов, чужой для модоков, и менее для них подходящая в климатическом отношении, чем их собственная страна, лежащая южнее у Лост-Ривер. Первоначально расположенное на берегу озера Верхнее Кламат, позже агентство было перемещено на три мили севернее, - в место, где в сосновой роще из источника вытекал ручей под названием Баттл-Рест, затем образовывал пруд и, наконец, впадал в Крукед-Ривер. Здесь субагент кламатов установил лесопилку и мельницу. Последнее сыграло центральную роль в развитии трагедии модоков и кризиса в форте Кламат. Договор Хантингтона в Кансл-Гроув возле форта Кламат стал кульминацией мирного сосуществования с кламатами. Это было результатом резкого изменения политики племени, хотя незадолго до этого кламаты вступили в войну, совершив своего рода рискованную попытку обозначить себя после долгих лет искусственного изоляционизма. Короткое приключение обернулось прибылью в лошадях и пленниках для модоков и в другой добыче для кламатов. В основном избавленные от налетов нез-персе, кайюсов и снейков в их негостеприимной местности в верхней части долины Дешутес, находящейся на стыке территорий разных племен, кламаты до 1825 года не сталкивались с серьезными проблемами в повседневной жизни. Природная кладовая щедро одарила их плавающим, летающим, бегающим, прыгающим и ползающим пропитанием: утки, казарки, гуси, цапли, журавли, лебеди, лысухи, кряквы, гагары, пеликаны и куропатки, белки, чернохвостые и белохвостые олени, олени-мулы, антилопы, вапити, лисы, бобры, выдры, горные бараны, форели и водоросли, а также зажаренные сверчки, кузнечики и личинки ночных бабочек, поедаемые подобно отборному виргинскому арахису. Глазу было к чему приложиться на земле кламатов: заснеженные горные пики, хрустальные потоки, лазурные небеса и глубокие синие озера с берегами, покрытыми зеленым ковром трав. Горы, поросшие плотным лесом, сменялись на широко открытые пространства и привлекательные луга и болота. Климат на плато Кламат в основном определялся сухой атмосферой, с жаркими днями и в основном холодными ночами на протяжении всего года. Средняя годовая температура в форте Кламат достигала 40-47 градусов по Фаренгейту. Зимой, несмотря на четыре фута снега на земле и толстый лед на озерах, вода почти никогда полностью не замерзала.

Территория кламатов.

В конце 1820-х годов в страну кламатов проникли буржуа Компании Гудзонова Залива и партии добытчиков мехов, возглавляемые Питером Скином Огденом, Финаном МакДональдом и Джон Уорком. Барьеры были сломаны, и несколько кламатов попали в рабство к нез-персе, от которых получили название «проколотые носы» за то, что большинство взятых ими невольников имели проколотые носовые перегородки. Также в обычае кламатов были плоские головы, которые они сплющивали еще в детстве. В глазах первых белых визитеров кламаты являлись хорошо развитым изолированным народом. У них был высокий жизненный уровень по сравнению с диггерами (землекопами) Калифорнии и Невады, отличавшихся скудным существованием. У кламатов в достаточном количестве имелось мясо дичи, лососей и других рыб, а также хлеба. Их жизненной опорой были отшлифованные водой серо-зеленые семена лилий, которые сушили, поджаривали, а затем при помощи каменных ступ и пестиков перемалывали их в муку. Из этой муки они пекли лепешки и варили каши. Они жили в уютных полуподземных домах, в которых было тепло зимой. Когда Огден прибыл к кламатам, у них на всё племя была всего одна лошадь. Однако, медленно, но верно, они начали меняться. Они перестали протыкать себе носы и сплющивать лбы младенцам. Теперь они и модоки называли своих презренных соседей снейков-яхускин и волпапи не иначе как «конические головы». Они довольно легко восприняли пути белого человека, будучи от природы светлокожими, а значит, способными краснеть в отличие от модоков. Их мужчины были высокими, худощавыми и жилистыми, как и белые люди, хотя их женщины, как и женщины модоков, были жирными, с маленькими руками и ногами. Они были крайне наивными, когда траппер Юинг Янг первым из белых людей прошел через их страну и оставил им немного муки и мешок сахара: муку они использовали как пудру, а сахар просто выбросили в поток.

Кламаты, которые первоначально называли сами себя и модоков «маклэкс» или «маклакс», отличались от других индейцев Орегона. Два языка, или два варианта языка кламат-модок, образовали языковой изолят, не имевший отношения к другим языковым группам тихоокеанского побережья, таким, например, как шошони и сахаптин. Слово «маклакс» означает – люди. Хотя, возможно, оно имело также и сопутствующее значение, указывающее на них как на малоподвижных людей, в основном живущих в постоянной деревне. Позже они взяли себе имя Люди Юкснай-Лейк. Персональные имена у кламатов часто были обыкновенными прозвищами, характеризующими внешний вид человека, строение его тела, походку и тд. Например: Большой Живот, Нос Гризли, Кривая Шея.

С утерей изоляционизма, кламаты начали обращать свои взоры на дороги в долине Уилламетт и области реки Колумбия. У них проявилась страсть к огнестрельному оружию, лошадям, торговле различными товарами, к пище белого человека и, особенно, к его напиткам. Многие из них ходили в нижнюю часть долины Дешутес к реке Колумбия и в форт Даллес, и такое множество их через Сантиам-Пасс проходило на другую сторону Каскадных Гор, что между ними и племенем молала возникло много смешанных браков в нижней части долины Уилламетт, около современного города Салем. Бродяги из числа кламатов также часто посещали Орегон-Сити, который был основан около водопадов на реке Уилламетт.

С расширением контактов с племенами уорм-спрингс с реки Дешутес, севернее области озера Кламат, юкснай решили стать торговцами невольниками. Они взяли на себя роль посредников между охотниками за рабами из модоков и племенем уорм-спрингс. Иногда кламаты ходили в экспедиции за невольниками с их дикими родственниками модоками, но в основном те без посторонней помощи мародерствовали в стране племен шаста и пит-ривер. Рабы, главным образом рабыни, обменивались на лошадей и ружья. Война, или, если быть более точным, работорговля, стала настолько прибыльным занятием, что образ жизни и привычки кламатов поменялись коренным образом, что испытал на себе Джон Фримонт. Этот знаменитый первопроходец способствовал разрушению изоляции кламатов, когда пересек их земли в 1843 году. И они в то время были еще мирным народом. Затем, в 1846 году, Фримонт переправился через Лост-Ривер, которую он назвал река МакГрэди, и направился вверх вдоль западного берега озера Верхнее Кламат после того, как покинул страну модоков. Он направлялся в деревню на болоте, которую он посетил в 1843 году. Во время стоянки около Денни-Бранч, или Денни-Крик, на западном берегу озера Верхнее Кламат, и разговора Фримонта с Арчибальдом Гиллеспи – курьером военно-морских сил США, прибывшего к нему с секретными распоряжениями на случай войны между США и Мексикой – его партия была атакована кламатами. Два преторианских охранника Фримонта из племени делаваров – Денни (в честь которого Фримонт и назвал ручей) и Крэйн – были убиты, как и его помощник, франко-канадец Базиль Ляжюне. Перед прибытием Фремонта, Кит Карсон, Алекс Годи и другие смогли сплотиться и отбить атаку. Карсон взял топор с клеймом Компании Гудзонова Залива у мертвого вождя индейцев и вонзил его ему в голову. В колчане вождя были найдены сорок стрел со стальными наконечниками, что не повысило уважения со стороны Фримонта и других американцев к британской компании. Карсон был знаком, как с равнинными индейцами, так и с индейцами Скалистых гор, но он признался, что "пожал бы руку оружейникам-ремесленникам кламатам за их высшего качества работу по изготовлению столь смертоносных стрел". Современник миссионер написал, что "лучники кламатов могли стрелой пробить лошадь насквозь".

Хотя орегонский пионер Линдсэй Эплгейт обвинял в атаке группу модоков с Хот-Крик, сам Фремонт и большинство историков были уверены, что это сделали кламаты. Исследователь отплатил нападением на деревню кламатов Иа'ак нап на реке Уильямсон. Скорей всего жители этой деревни не были виновны в атаке на белых, но, подобно шайенам Черного Котла на реке Уошита, эти кламаты стали жертвами амбициозного и эгоистичного офицера. Самим нападением руководил Кит Карсон. Месть Фремонта покончила с эпохой согласия между кламатами и белыми. Например, 26 ноября 1846 года еженедельник “Spectator” сообщил о налете кламатов на фургонный караван, направлявшийся из Калифорнии в Орегон. В этой атаке два белых человека были убиты и один ранен. Болезни, привезенные пришельцами, только усугубили положение дел. При этом кламаты оставались людьми проницательными, и всегда лишний раз предпочитали взвесить все «за» и «против», прежде чем что-то предпринять. Они не потеряли свои головы – реально и фигурально – когда кайюсы убивали Уитменов и других белых в Вайлапту в 1847 году. Правда, вежливо выслушав тирады вождя молала Кривого Пальца, они решили присоединиться к его великому союзу ампква, роуг-ривер, пит-ривер, модоков и кламатов. Эта лига планировала изгнать белых из Орегона в течение зимы 1847-48 года в не очень продуманной расовой войне. Когда Кривой Палец был, наконец, готов начать боевые действия, он получил сюрприз всей своей жизни. Поселенцы были начеку, и они одержали победу в сражении при Бьютт-Крик, а затем последовала резня индейцев около Абикуа-Крик, восточнее современных городов Сильвертон и Салем. Там были убиты вождь кламатов Красное Одеяло и дюжина из восьмидесяти его последователей. Поселенцы пожалели униженных кламатов, дав им три дня на то, чтобы убраться из долины Уилламетт по тракту Кламат, через Джефферсон-Пасс. Их не нужно было лишний раз принуждать; они быстро направились в бассейн Кламат вместе с заунывной вдовой Красного Одеяла и его трупом. Этот переход 1848 года внушил им мысль, что борьба с белыми не является хорошим бизнесом, и лучше им остаться посредниками в работорговле. Позже они сообщили, что из-за этого поражения они стали просто ненавидеть ягоды ирги, которую ели молала, даже если те «пытались разговаривать на исковерканном языке кламат».

Вождь Чилокуин, который время от времени возглавлял набеги кламатов, сказал белым, что враги его племени, и особенно снейки, давно провоцировали его племя на войну, и что, найдя это занятие прибыльным, они со своими кровными родственниками модоками усилили свои набеги на снейков, шаста, роуг-ривер и пит-ривер. Чилокуин так это пояснил: «Мы обнаружили, что можем на войне зарабатывать деньги, поскольку обменивали захваченную провизию и собственность на лошадей и другие необходимые нам вещи. Мы начинали войну, потому что делали на ней деньги, и мы сильно полюбили это».

Чилокуин, шаман и вождь кламатов.

Когда орегонский журналист, Сэмюэл Кларк, опрашивал Чилокуина в 1873 году, он поверить не мог, что этот шестидесятипятилетний человек небольшого роста – всего пять футов (около 1 м 60 см) – мог являться террором для индейцев пит-ривер. Но потом он вспомнил рост Наполеона и Гранта и правильно решил, что искусство управления государством не зависит от роста. Чилокуин хвастался ему: «Кламаты были великим народом, но, всё же, они никогда не сражались с бостонцами и не возмущались из-за злых действий бостонцев против них. Они иногда ходили войной против всех соседних племен и ни разу не были биты в любом большом сражении». К хвастовству Чилокуина надо относиться с известной долей скептицизма, но, вероятно, правдой является то, что в 1820-х годах кламаты нанесли жестокое поражение трем сотням вторгнувшихся на их земли снейкам, когда те заблудились в низком тумане и рассеялись по покрытому льдом и снегом болоту Кламат, где кламаты, передвигающиеся на снегоступах и знакомые с такого рода туманами, перебили их по частям, почти как на прогулке. Такой военный успех привел к переходу власти от гражданских вождей и шаманов, или знахарей кламатов, к воинам, которые начали брать на себя роль вождей. Это было трио с труднопроизносимыми именами: Мончнккасгитк (обычно представлявшийся белым как Могенкасгит), Кокдинкс и Гумботкни (или Кумтукне, который умер около 1866 года), а также Лилекс и Чилокуин - два воина с более благозвучными именами. Удивительно, но Лилекс, поднявшийся до статуса главного вождя всего племени кламатов, когда-то давно передвигался в мокасине, вывернутым наизнанку. В молодости он был «бердаш», или трансвестит-гомосексуалист. Но во время одного из своих паломничеств на гору Скотт с целью медитации или поисков личной мощности, что являлось общим обычаем для кламатов и модоков, в видении ему открылось, что его ждет судьба зрелого и искусного воина. Затем он возглавлял своих людей в войнах и доминировал в конфедерации трех групп кламатов, в то время как белые распространяли свою гегемонию в южной части Орегона.

Еще в 1844 году индейский агент Эфраим Уайт понуждал кламатов объединиться под одним главным вождем (что было не в традиции кламатов и модоков), и Лилекс стал ключевой фигурой в этом плане. Из-за его успехов на военном поприще, со временем он стал очень состоятельным человеком за счет награбленных трофеев, и поэтому мог содержать сразу семь жен. Достаточно долго пожив в Даллесе для того, чтобы познакомиться с загадочной цивилизацией белых, он принял все ее условности, включая законы, централизованное руководство и наказание поркой за любую провинность, что лишь усугубляло ссоры в индейском обществе и вело к неоправданным убийствам . Дома он установил так называемые «скукам», или подземные тюрьмы с тюремщиками, по образцу гауптвахты в форте Кламат. И к 1866 году Лилекс совершил, казалось бы, невозможное: он изменил основной принцип племенной религии, заменив традиционную кремацию мертвых похоронами на манер белого человека. Кроме того, по образцу форта Кламат он ранжировал своих подчиненных. Его младшие вожди стали «саджентс», или сержантами. К сожалению, подобно многим другим «важным» людям, Лилекс не представлял, как он будет жить без неограниченной власти. Когда он в старости отказался сложить свои полномочия главного руководителя, агент Линдсэй Эпплгейт просто выгнал его с формулировкой за слабоумие и утрату влияние на своих людей. Оказалось, что непросто найти замену этому эксцентричному старикашке, и первый выбор Эпплгейта пал на Чарли Престона – в 1864 году переводчика во время заключения договора Хантингтона. Но тот отказался из-за недостатка амбиций. Затем Дэвид Аллен, который присутствовал на заключении договора Кансл-Гроув под именем Бус-ки-ю, согласился сменить Лилекса.

Чилокуин был почти таким же знаменитым, как Лилекс. В честь него даже был назван город в Орегоне. Он являлся частью индейской династии. Его отцом был вождь болотных кламатов, его сестра тоже была вождем, а его брат, Бисерная Шапка, был младшим вождем. Поскольку кламаты всё больше и больше подражали во всем белым, их главные люди взяли себе англо-саксонские прозаические имена: Дэвид Аллен, Дэйв Хилл, Чарли Престон и Генри Блау. Хотя там были и оригиналы типа Капитана Джорджа и Линк-Ривер Джека. К несчастью для историков, совсем немного сохранено истории кламатов до прихода белых, поскольку религия племени накладывала табу на упоминание мертвого человека по его имени, и за нарушение полагалась смерть. Понятно, что устная традиция в таких обстоятельствах имеет весьма ограниченные рамки.

Едва улеглась пыль от исследовательской партии 1846 года Леви Скотта-Джесса Эпплгейта, крытые иммигрантские фургоны покатились на запад по новой Южной Иммигрантской Дороге через Эпплгейт-Пасс (горный проход или перевал Эпплгейт). Они ехали прямо через страну модоков и по краю страны кламатов. Частично из-за Войны Молала для их охраны в 1848 году были сформированы вооруженные отряды орегонских волонтеров. Убийства на дороге в конце 1840-х, вероятно, в основном являлись работой модоков и индейцев пит-ривер. Кламатам удалось избежать проблем с переселенцами, но Джесс Эпплгейт всё равно бросал свои жадные взоры на имеющий хорошие водные источники бассейн Кламат и внес законопроект в законодательное собрание Территории, дающий право на набор Компании Кламат, то есть, волонтерского вооруженного формирования, с целью вторжения на земли кламатов. К счастью, колонизационный законопроект не был одобрен, потому что его противники из числа законодателей считали, что правительство Орегона «не имеет права производить концессии, которые находятся в приоритете федерального правительства».

Когда белая колонизация достигла, наконец, бассейна и плоскогорья Кламат, эта местность уже не считалась территорией племени. Большинство кламатов находились вне пределов земельных аппетитов скваттеров, спокойно проживая в обширной резервации Кламат, которая после 1864 года входила в военную зону отчуждения форта Кламат. Даже те немногие смельчаки, которые в 1850-е годы прибыли в регион, селились в основном вдоль Линк-Ривер и Лост-Ривер, на границе территории кламатов и территории модоков. Уоллес Болдуин был одним из них. Он пригнал пятьдесят лошадей и немного скота от Роуг-Ривер к Линк-Ривер, когда ему было всего девятнадцать лет. Он имел настолько мирные намерения, что даже не удосужился прихватить с собой винтовку, полагая, что вполне проживет на рыбе и привезенных им продуктах. Индейцы его радушно встретили и снабдили запасом семян и мясом дичи. Когда в 1856 голду судья Адамс пригнал в область, позже получившую название Кено, на выпас 2000 голов скота, он тоже не имел проблем, так как предварительно получил на это разрешение у местных индейцев.

Одним из первых калифорнийцев, посетивших кламатов и модоков, был Март Фрэйн. Он появился возле брода на Линк-Крик 30-го апреля 1857 года с пятью вьючными мулами, загруженными бусинами и разными безделушками. Около реки он обнаружил большой индейский лагерь, где для торговли собрались кламаты, модоки, снейки и кайюсы. Он с мулами переплыл на другой берег, а скво на камышовом плотике перевезла все его товары, просунув ноги вниз через отверстия в дне и используя их как гребные колеса. Он обменял свои товары на 1200 выделанных кож, а затем понаблюдал, как индейцы ставят на кон все свои новые «драгоценные» шарики в их древней азартной игре чет-или-нечет. В течение следующих нескольких лет Фрэйн возвращался нагруженный бусинами, зеркалами, красным ситцем, медью и табаком, чтобы менять всё это на меха выдр и оленьи шкуры. Он всегда утверждал, что кламаты и модоки являлись мирными народами, пока белые сами не спровоцировали их, беспричинно убив нескольких их людей.

На модоков колонизация оказывала гораздо более мощное давление, чем на кламатов, так как южное ответвление орегонского тракта проходило прямо через их страну. Проезжающие белые относились к ним высокомерно и враждебно, а модоки отвечали насилием, в отличие от кламатов, которые склонились задом наперед подобно индийским массажисткам, чтобы обслуживать бледнолицых новичков. Они заняли подчеркнутый нейтралитет в распре между белыми и модоками, и, в конце концов, стали союзниками первых в войне против своих родственников. Во время первой войны модоков 1852 года, когда капитаны Бен Райт, Чарльз МакДермитт, Джим Кросби и Джон Росс проводили свои кампании, Кросби, преследуя некоторых модоков на всем пространстве области Силвер-Сити, ради озорства убил несколько болотных кламатов возле реки Вильямсон. Кламаты проявили удивительное самообладание, отказавшись мстить. Чилокуин позже объяснил такой самоконтроль тем, что они знали, что отомстив вначале, в дальнейшем они всё равно не смогли бы долго противостоять белым людям, которые так же много, как и деревьев в горах.

В 1853 и 1854 годах вооруженная охрана вновь была вынуждена сопровождать караваны в стране модоков. В январе 1854 года четверо белых были убиты в нижней части долины озера Кламат. Поселенцы ответили нападением на индейцев на пароме Кламат. Объективно мыслящие люди, которых можно было, всё же, найти в насквозь пропитанном предубеждениями обществе белых, как гражданские, так и военные, возложили всю вину за растущее насилие на поселенцев. Некоторые из них даже настаивали на том, что именно поселенцы положили начало политике искоренения аборигенов, хотя термин «геноцид» еще не был введен в обиход. Неудивительно, что многие поселенцы после этого часть своей ненависти перенесли с индейцев на некоторых офицеров армии, в частности на генерала Вула, и индейских агентов, таких, например, как Джоэл Палмер – суперинтендант по индейским делам в Орегоне.

21 августа 1854 года, Джоэл Палмер предпринял первые официальные действия для того, чтобы обезопасить западный конец южной дороги Эпплгейта. Вместе со своими индейскими проводниками из Уорм-Спрингс, он встретился с кламатами и модоками на берегу озера Верхнее Кламат. Перед раздачей подарков он предупредил свою аудиторию через переводчика о скором и решительном наказании, которое последует за любыми насильственными действиями в отношении белого человека. Он записал в своем блокноте, что представители покинули совет с хорошим настроением. Управляющий считал, что его переговоры накоротке были настоящим договорным советом с кламатами, хотя по его итогам не было подписано никакого письменного документа. В своем сообщении Палмер плохо отзывался о кламатах, как о воинах, хотя на него произвели впечатление их щиты из лосиных шкур, которых не могла пробить самая лучшая стрела. Он написал: «Они были некогда многочисленные, но войны с окружающими племенами и внутренние конфликты сделали их кроткими. Теперь их насчитывается 415 душ. У них есть несколько лошадей, и я видел у них четыре ружья, но боеприпасов к ним не было. Луки со стрелами, ножи и боевые дубинки составляют всё их вооружение».

Палмер планировал как можно быстрей подорвать дисциплину среди кламатов и модоков, так как ему, подобно Эпплгейту, сильно приглянулся бассейн Кламат, и он искал возможности заселить его, но не американцами, а индейцами с восточной стороны Каскадных гор. К счастью для заинтересованных сторон, идея Палмера совсем не понравилась беспокойным племенам западной стороны, и вожди кламатов отказались от нее наотрез, уважив нежелание своего народа совершать столь безумный шаг.

Следующими официальными посетителями страны кламатов были лейтенант Вильямсон и Генри Эббот, которые в 1855 году осматривали маршрут на предмет прокладки по нему железной дороги из Калифорнии в Орегон. В основном они были согласны с характеристикой, которую Палмер дал кламатам, хотя по сравнению с 1854 годом количество лошадей у них намного выросло, и они могли похвастать одной палаткой янки, правильно привязанной веревкой к колышкам. Исследователи не имели проблем с кламатами и модоками даже в нервное время Войны Роуг-Ривер в Орегоне. Некоторые кламаты по личному желанию участвовали в этой войне, но не как бойцы. Тридцать пять мужчин вместе с индейцами племени ампква были собраны специальным агентом с целью перемещения во временную резервацию до завершения военных действий. Кламаты охотно сложили оружие и боеприпасы. В апреле 1856 года 141 из них входил в число 1440 дружественных индейцев, перемещенных во временную резервацию. Вождь Лилекс поспешил в Орегон-Сити и договорился об их допуске в страну кламатов вместе с фургоном, наполненным говядиной, в сопровождении военной охраны.

Некоторые поселенцы обвинили кламатов в том, что они вдоль Тракта Кламат расставляют военные костры, и вообще, имеют «злые намерения», однако большинство предостережений, исходящие во время Войны Роуг-Ривер от индейского агента Эмброуза и испуганных поселенцев округа Мэрион, были лишены основания. Однако в том же 1856 году, вскоре после убийства тридцати девяти иммигрантов и предполагаемого похищения какого-то количества белых женщин и детей, женщины племени ампква появились в области поселений в одеждах белых женщин, что являлось хорошим способом самоубийства, особенно при наличии на этих одеждах бурых кровяных пятен. Когда им задали вопрос о происхождении их нарядов, они ответили, что получили одежду от индейцев озера Кламат. Кламаты, всегда готовые умиротворить сердитых белых людей, вскоре после допроса женщин ампква бесцеремонно казнили троих подозреваемых в убийстве пятерых шахтеров на Роуг-Ривер. Они даже не дали собственным людям права на защиту.

Еще одним основанием считать кламатов причастными к убийству белых на Роуг-Ривер, был факт обнаружения трупов шахтеров индейским агентом Эбботом в его поездке на переговоры с кламатами и модоками. Он надеялся закрепить настоящими договорными пунктами сымпровизированное соглашение Палмера, а также думал, что у него есть шанс включить в договор индейцев племен банноков и северных пайютов. Он планировал продолжить колонизацию индейских земель, сгруппировав индейцев в одном месте, невзирая на их племенную принадлежность и природное географическое распределение, и, приставив к ним военную охрану, подобно тому, как это было сделано в форте Кламат. Затем поселенцы могли спокойно приступить к выкорчевке или сожжению пней и вспашке. Далее по его плану Тракт Эпплгейт преобразовывался из обыкновенного прогона в большую дорогу, пронизывающую Синие Горы и большую часть пустыни Гумбольдт, по которой польется население в южный Орегон.

На территориальных сессиях 1858 и 1859 годов законодатели направили их делегата в Конгресс, чтобы продавить создание форта в стране модок и кламат. Но ничего не произошло. В 1859 году, агент Эббот был ответственен за субагентство Кламат-Лейк, но только на бумаге. Не было ни офиса, ни имущества, и вообще никакой резервации. Эббот жил в городе Джексонвилл в то время, когда он «нес» ответственность за 472 кламата, 310 модока и 250 снейков-яхускин всего в паре дней путешествия к агентству через Каскадные Горы в ясную погоду.

Кампания за постройку форта в стране кламатов была возобновлена в 1865 году, когда законодательное собрание Территории подало петицию в Конгресс с этой целью, а также попросило проложить военную дорогу через Каскадные Горы, на всем протяжении маршрута из Бойсе, Айдахо, в Юджин-Сити, Орегон. Однако начавшаяся гражданская война переориентировала интерес Конгресса с озера Кламат до более ближних водоемов, таких, как Потомак и терзаемый несчастьями Манассас-Крик.

В это время кламаты и модоки начали проявлять свой своенравный характер, вследствие чего произошли кровавые инциденты с белыми и между самими племенами. Чилокуин, этот чуть ли не крохотный вождь кламатов, однажды встретился со своими противниками модоками около Богус-Крик. Парень грозился выпить всю кровь из сердец их вождей. Несмотря на то, что самый доблестный из всех воинов модоков, Чарли Скарфейс (тезка знаменитого модока более позднего времени) был с компаньоном, Чилокуин приказал ему убраться с его пути, а потом и вовсе убил его в борьбе. Затем Чилокуин завершил свою месть, вскрыв тело и выпив кровь из сердца поверженного врага.

В 1861 году индейцы совершали налеты в районе города Юрика, но в основном в стране кламатов и модоков преобладал напряженный мир. Затем началась гражданская война. В том же году Линдсэй Эпплгейт из Эшланд-Миллс настаивал на том, что в стране кламатов необходимо установить индейское агентство, чтобы защищать иммигрантскую дорогу и прибрать, наконец, к рукам индейскую землю. Он видел, как можно развить на ней скотоводство, и предполагал о богатых минеральных ресурсах этой земли. В первом он был абсолютно прав, но во втором ошибался. В 1862 году даже кламаты искусились воспользоваться ослабленной военной защитой Орегона, когда регулярная армия выполняла свои обязанности на полях гражданской войны. Совместно с модоками они тревожили поселенцев и путешественников, а также вымогали сто долларов у Джозефа Чаффи за обслуживание парома на реке Кламат. Жадность индейцев не знала границ. Когда Чаффи переправил семнадцать человек и двадцать семь животных, индейцы потребовали плату и с иммигрантов. Затем они стали брать с переселенцев доллар за право выпускать животное на пастбище, а через две недели и вовсе выгнали паромщика. Чаффи с унылым видом рассказывал о ситуации в стране кламатов: «Когда партия небольшая и беззащитная, они забирают у них всё, что те имеют. Индейцы хорошо вооружены, многие имеют по два револьвера, много у них винтовок и боеприпасов. Индейцы, промышляющие этой работой – кламаты, пайюты, снейки и модоки. Они утверждают, что если у них возникнут трудности, их поддержат все остальные племена». Ситуация в стране кламатов стала критической. Ответ правительства не заставил себя долго ждать. Майор Дрю провел исследования, а затем, 5 сентября 1863 года, основал форт Кламат. Также он рекомендовал заключить договоры с группами кламатов Лилекса и Старого Джорджа, и с группой модоков, которая в основном признавала своим вождем Старого Шончина. Хотя Дрю и рекомендовал заключение договора с индейцами, он почти не верил в эту затею, говоря следующее: «Индейцы области озера Кламат справедливо называются враждебными. Кламаты, модоки и пайюты, как имеющие общий характер, фактически одно и то же племя, и ни одно из них не является хоть сколько-нибудь надежным к любым добрым людям. Наоборот, они склоняются к самой ясной демонстрации того, что они – орда прагматичных воров, разбойников и убийц, трусливых подхалимов перед лицом белого человека и вероломных убийц за его спиной». Красноречие или невоздержанность Дрю находились в глубоком противоречии с выводами, сделанными суперинтендантом по индейским делам Перитом Хантингтоном. Он писал: «Группы около озера Кламат являются дружественными по отношению к белым и были таковыми некоторое время назад. Их желание договориться о продаже их земель известно уже в течение некоторого времени».

Чилокуин был согласен с Дрю только в одном, - кламаты и модоки являются родственниками, более или менее, но не пайюты. Он знал, что его люди не убийцы, что соответствовало убеждению Хантингтона. За модоков отвечать он был не вправе. На счет случайных трений между кламатами и модоками, подтверждающихся примером, когда он сам убил и применил видоизмененный каннибализм в отношении воина модоков на Богус-Крик, Чилокуин жизнерадостно сказал следующее: «Вначале модоки и кламаты были одним народом, и между ними никогда не возникало серьезных проблем, даже после того, как они впервые пошли войной на белых. Другие группы иногда ссорились и сражались, но это быстро кончалось, так как мы в действительности были одним народом и имели общие интересы, а мужчины нашей группы часто женились на женщинах другой группы». Генри Блау, другой вождь кламатов, был согласен с Чилокуином: «Никогда у нас не было большой войны с модоками, так как наши племена всегда были дружественные и заключали браки друг с другом. Мы ходили в налеты в страну Пит-Ривер, и некоторые из них (модоки) присоединялись к нам в этом».

На самом деле, некоторые кламаты почти полностью переняли привычки белых. Со временем они свыклись с поселенцами среди них, и стали им подражать подобно модокам. Кламаты становились всё более амбициозными и материалистичными, чем раньше, хотя еще держались их старой традиции сожжения мертвых, даже иногда как в случае с воином-рабом с Пит-Ривер. Поселенец по имени Моур узнал об этой практике, к своему отвращению. Когда скончалась его кламатская пассия, ее люди сожгли все изгороди, предварительно тщательно разрубив их на части. Была еше одна религиозная привилегия, касавшаяся нравов южного Орегона. По словам Стивена Пауэрса, этому обычаю должны были бы позавидовать «цивилизованные мужчины». В старину вера кламатов допускала убийство тёщ, но к моменту прихода белых, этот обычай в целом уже был оставлен.

Религия кламатов была схожа с религией модоков, только, возможно, чуть менее драматичная. Они поклонялись богу, или Вождю с Небес, который дал им всё и научил их изготавливать обувь из лосиной кожи, леггинсы и шляпы, и показал их женщинам как ткать ермолки (шапочки). Кламаты старались никогда, без лишней надобности, не сдвигать с места камни или гальку, так как верили, что Вождь с Небес, когда он спускается на землю, любит переходить с камня на камень, и очень рассердится, если люди сдвинут их с места. Как и модоки, кламаты почитали определенных животных. И они на полном серьезе верили, что огонь для мира был потерян, пока Койот и Волк не выкрали его из тайника и не возвратили людям. Койот нес сокровенный огонь в своих когтях и принес его Черепахе, которая медленно вскарабкалась в горы и передала его камням и деревьям, чтобы кламаты смогли вызвать его трением палок и ударами камней (кремней).

И кламаты, и модоки в 1860-х годах находились в процессе утраты традиционных обычаев, так как конфликт двух абсолютно противоположных культур – европейской и индейской – рвал их на части. Случай с кламатами был усугублен одним событием того периода. Несмотря на то, что они носили джинсы белого человека и его хлопковые и шерстяные рубашки, пользовались его оружием и ловушками, ездили на его лошадях и повозках, брали американские имена и поверхностно знали английский язык, и даже заменили традиционную кремацию мертвых погребением в могиле, индейское в них прорывалось наверх через налет «цивилизованности». Итак, когда два кламата из группы Капитана Джорджа напились огненной воды белых, и не только не подчинились его требованию прекратить безобразия, но и бросили ему оскорбление в лицо во время кутежа, сопровождавшегося военными воплями. Этот вождь хладнокровно возвратился к старым традициям. Он взял свой лук, установил на нем тростниковую стрелу и убил одного из буянов на месте; затем, так же спокойно достал другую стрелу и убил второго человека. Таким образом, Капитан Джордж вынес наказание за оскорбление Его Величества, и мужские родственники убитых не осмелились протестовать против таких суровых действий.

Один из историков северо-восточной Калифорнии, Уильям Браун, уподобил страну модоков в 1850-х годах «мрачной и кровавой земле» Дэниэла Буна, то есть, Кентукки столетием раньше. То же самое сделал участник войны с модоками Уильям Томпсон. Теперь перейдем непосредственно к Войне Модоков. Бесспорно, модоки заработали себе репутацию свирепого племени в 1850-х годах, которую, всё же, не стоит приравнивать к военной репутации шауни. Преобладающее отношение к модокам на границе между Орегоном и Калифорнией со стороны белых отображено в высказывании губернатора Орегона Лафайета Гловера, когда он объяснял, или пытался обосновать Войну Модоков в своем письме к генералу Джону Шофилду. Он охарактеризовал модоков как банду грабителей и убийц, наиболее вероломных и кровожадных дикарей западнее Скалистых гор, занимающих область, наиболее приспособленную для того, чтобы успешно уклоняться от преследований белых. Он вывел число в 350 убитых белых людей модоками перед созданием военного поста форт Кламат в 1863 году. Хотя, возможно, модоки несут ответственность лишь за половину случаев. Этот пост был установлен для защиты караванов иммигрантов по решению губернатора, а также для того, чтобы остановить, наконец, бойни и грабежи, в которых постоянно обвиняли дикарей. Хотя, возможно, модоки имеют отношение лишь к половине случаев, возможно, также, что первые свои нападения на белых они совершили после 1845 года. Полковник Уильям Томпсон, журналист в те годы, был еще более субъективен, чем губернатор. Он изобразил модоков, как свирепых, безжалостных, беспощадных, жестоких и непреклонных дикарей. Он считал, что модоки в своих бойнях иммигрантов столь же хитры и вероломны, как апачи. Он охарактеризовал их, как полуобезьян и полудьяволов. Даже друзья модоков не восторгались ими. Историк Хуберт Бэнкрофт как-то уж слишком вяло, со свойственным американцам расизмом, восхвалял их: «Не такой уж плохой экземпляр исчезающих дикарей. Однако мерзостность и алчность – незавидные качества, и у них они проявляются в полной мере». Стивен Пауэрс, ранний антрополог, кто первым изучал племя методами, приближенными к научным, находился в раздвоенных чувствах. Он питал к ним симпатию, но вместе с тем находил их бездарными, флегматичными и ленивыми. Он писал, что в войне они были жесткими, смелыми, и пользовались дурной славой за приверженность вероломству. Возможно, внешний вид модоков тоже отталкивал от них белых людей. Их лица были строгими, с низкими, несколько уплощенными лбами. Их отличительной чертой были их глаза, прикрытые тяжелыми веками; они всегда выглядели как будто сонными. Такое впечатление складывалось из-за того, что матери модокских детей в их раннем детстве не только сплющивали им головы по типу некоторых вашингтонских племен, но и вытягивали им веки, что делало их похожими на постоянно дремлющего человека. Кроме этого сонливого взгляда, модоки имели желтоватые глазные яблоки и глубокие черные зрачки, и в целом они выглядели угрюмыми людьми. Кроме этого, у многих из них сетчатка была обожжена из-за частого времяпрепровождения возле костров в их зимних жилищах, имевших плохую вентиляцию, поэтому плохое зрение не было среди них редкостью. Кожа у модоков была темнее, чем у кламатов, и они были больше похожи на монголов с их высокими, но не очень выдающимися скулами, и они имели крупные носы. Волосы на их головах были прямые и темные. Редкие волосы на своих телах они удаляли пинцетом, не трогая только брови, без которых их вил был совсем эгоцентричным. Не так хорошо физические сложенные, как кламаты, модоки были на вид более крепкие, чем шаста, майду из долины Сакраменто и другие их соседи. Несмотря на то, что на первый взгляд они были тугодумы, скорей всего, они нарочно создавали такое впечатление о себе, так как вели активную и энергичную жизнь охотников, рыбаков и землекопов, и быстро передвигались на своих ногах. Самое замечательное из их достоинств, особенно с учетом их глазных недугов, это их способность в предвидении, которая ярко проявилась в первом сражении в Лава-Бедс, которое проходило в низко стелющемся над камышами тумане. Свою радость от победы они выразили крайне скупо для индейцев, проведя всего несколько танцев во время праздника войны, смерти и взятия скальпов.

Очень немногие белые, и из них в основном калифорнийцы, ладили с модоками и искренне любили их. Многие жители Калифорнии и Орегона их просто боялись, а многие другие презирали и порочили их. Последняя категория смотрела на них, как на не очень опасную помеху, подобную койотам, от которой землю необходимо очистить как можно быстрее. Учитывая присутствие форта Кламат, не было особой нужды опасаться небольшой и развращенной банды кривоногих, в основном полигамных индейцев, чьим основным занятием было попрошайничество, шатание без дела, обильное поглощение виски и пищи, и шутовство перед жителями Юрики, - всё это в свободное время от сводничества своих смуглых жен, дочерей и сестер. Так их расценивали главные их критики.

Конечно, настоящие модоки находятся где-то в середине таких крайних взглядов на них. Они не являлись ни благородными краснокожими людьми с картин Делакруа, ни злодейскими вредителями недочеловеками. Как и подобает самой северной и закаленной группе сородичей, модоки являлись наиболее стойкими калифорнийскими индейцами. Они были упрямыми и подозрительными даже в отношениях со своими ближайшими родственниками индейцами Скалы (смешанная группа модоков и кламатов) которые жили всего в нескольких милях от них, и упорно отказывались от меновой торговли со своими другими ближайшими родственниками кламатами. Агрессивностью модоки компенсировали свою малочисленность, и они были при этом такими же твердыми и бесстрастными, как дубовые пни.

Культура модоков явно отличалась от культуры всех остальных калифорнийских племен, от их соседей и родни, и от кламатов Орегона. В их среде доминировал прагматизм. Понятия – правильное или неправильное – в районе, где жизнь в основном была тяжелой, были синонимом полезного или бесполезного. Такое культурное отличие делало их столкновение с белыми абсолютно неизбежным. Так как цель оправдывала любые средства в уме модоков, боязливый поселенец был прав в размышлении об его краснокожем соседе, как о творении, лишенным этики и морали, готовым уподобиться дикому зверю всякий раз, когда его праздное настроение сменяется тягой к насилию. Если модоки считали себя в состоянии войны с поселенцами, они могли ударить, когда им заблагорассудится, поскольку их кодекс поведения не имел таких понятий, как объявление войны и честная драка. Однако, несмотря на то, что модоки являлись воинственным народом, более искусным в войне, чем народы, проживавшие южнее их в долине Сакраменто, они не находились постоянно на тропе войны, Скорее наоборот – постепенно они впитывали белую культуру. К началу 1870-х годов они уже одевались как белые, брали их имена и прозвища, смешивались с ними в городе и работали на них в их ранчо. Они даже переселились из своих традиционных жилищ в брезентовые палатки белых, и, самое главное, приобрели иммунитет от их болезней. И когда белые начали воевать с ними в 1872 году, они обнаружили, что модоки сражаются так же, как американские кавалеристы или европейские гренадеры, если не лучше, и полностью отличаются от молниеносно ударяющих и затем бегущих индейцев Великих Равнин и Юго-Запада. Они использовали рвы, укрепления, следовали заранее выбранной стратегии; они редко калечили и пытали своих жертв, и скальпировали одного или нескольких противников только для того, чтобы иметь символ во время исполнения победного танца по окончании сражения. Дауэлл и многие другие люди, знакомые с ними, утверждали, что модоки стали более лояльными и любезными после того, как встали на путь Янки. Стивен Пауэрс им противоречил. Он находил их исключительно грубыми людьми, и считал, что их новая лояльность обусловлена страхом. Он сказал: «Мои широкие наблюдения представляют доказательства того, что их молодежь и англо-говорящее поколение – менее правдивые, менее честные, и менее добродетельные, чем их старики – истинные, чистые дикари». Мало удивляет, что политиканы, пресса и публика были озадачены этой любопытной расой. Воин модоков являлся смесью противоречивых и несовместимых качеств. Он был уникален.

Врагов у модоков было легион. Племя поддерживало отношения по принципу «сам живи и другим не мешай» с кламатами и шаткий мир с белыми с 1852 по 1873 годы. Все остальные народы были свалены в одну кучу, как противники – настоящие или потенциальные. Первоначально кламаты и модоки были одним народом – маклак или макалук. Но в 18 веке южная часть племени отказалась платить дань в виде рыбы, выловленной в Лост-Ривер. В определенный сезон эта река становилась местом одного из самых замечательных рыбных промыслов в регионе. Красные сосуны (рыбы-прилипалы) в таком количестве собирались около устья реки, что ее невозможно было перейти вброд. Отделившееся меньшинство маклак со временем стало отличаться от остальных своих родственников примерно так же, как янки отличаются от британцев, и они получили прозвище – модоки. Это слово означает – люди к югу или ближние южане. Но есть и другая версия, которая указывает на то, что они заработали себе название из-за их недружелюбия: название «моадок» на языке шаста означает – враг.

Обществу модоков было характерно троичное разграничение властных полномочий: религия (шаманы), гражданские лидеры, военные лидеры. Следовательно, у каждой группы племени был гражданский лидер, или Ла ги; шаман, или знахарь, который являлся комбинацией священника с традиционным целителем и психиатром; и военный лидер. Ла ги выполнял строго политические функции. Его область деятельности ограничивалась внутренней жизнью, и он уступал главенство военному лидеру во время распрей. Тем не менее, с точки зрения белых он был наиболее важным лидером, так как его полномочия были более долговременными, их было легче распознать и идентифицировать со стороны, чем полномочия шамана с его ограниченной мистико-медицинской сферой деятельности, или полномочия военного лидера, который обычно избирался чем-то вроде комитета смелых, когда его племя выходило на тропу войны. У модоков, в отличие от кламатов, только мужчины являлись лидерами и, судя по всему, гомосексуалистов-бердашей это не касалось. Богатство и количество людей в доме мужчины являлось гарантией получения последователей и помогало ему достигать статуса лидера. Тем не менее, на первом месте в этом плане стояли ораторские способности. Многословие уже почти являлось залогом успеха в обществе модоков. Например, генерал Кэнби нашел в Капитане Джеке самого неутомимого из всех индейских краснобаев, которых он когда-либо видел. Безмолвие у модоков не ценилось. Подобно американским избирателям, племя считало, что человек, умеющий хорошо и умно излагать свои мысли, в дальнейшем мог стать успешным лидером. Ожидалось, что умение правильно разбираться в делах и дипломатия должны последовать за красноречием как нитка за иголкой. В конце концов, наилучший говорун из всех групп становился не только оратором от всего племени, но и полноценным племенным лидером, таким, например, как Старый Шончин. Руководство у модоков не являлось наследственной функцией. Шончин и другие вожди должны были много сражаться или много разговаривать, чтобы достичь своего статуса.

Когда нормальные отношения между модоками и американцами разрушились около 1872 года, то же самое произошло и со старыми устоями. Капитан Джек, который в действительности был младшим вождем, возраставшим до роли временного военного лидера подобно Джиму Хукеру и Чарли Скарфейсу, под давлением обстоятельств взял на себя и обязанности Ла ги. Однако настоящий гражданский лидер, Старый Шончин, никогда не передавал ему своих полномочий, и даже отколовшаяся группа Джека, если на нее надавить, признала бы, вероятно, главным лидером Шончина, а Джек остался бы временным военным лидером. Это была старая проблема противостояния статуса де-факто со статусом де-юре. Джек официально не свергал Шончина, и бремя этой его двойной роли настолько тяготило его, что его фигура приобрела признаки трагичности, - он был подавлен нерешительностью, являясь своего рода Гамлетом Лава-Бедс. К счастью, в дополнение ко всему на него не легли обязанности знахаря, поскольку с ним находился весьма способный знахарь по имени Доктор с Курчавой Головой, который совершал все магические ритуалы, «давая людям надежду». Его заклинания произвели заметный эффект во время сражения в Лава-Бедс. Если бы Джеку пришлось бы взять на себя еще и роль знахаря, он просто сломался бы морально под прессом обязанностей.

Белые оппонента Капитана Джека видели в нем тоталитарного лидера армии. Это было величайшее заблуждение. Он выиграл свой пост благодаря своим личностным характеристикам, однако оставаться на нем он мог так же долго, пока его сопровождает успех. Фактически, он был председателем комитета полного созыва, который мог быть смещен в любое время простым голосованием. Не был он никаким ни тираном, ни диктатором. Только военный успех и ораторские способности могли предотвратить его смещение, если бы он потерпел неудачу в руководстве. И хотя модоки, в отличие от других индейцев, использовали в войне методы, приближенные к методам «цивилизованной» армии, дисциплина у них оставалась партизанской. Опытный воин выслушивал военного лидера и шел за ним. Это делало того временным лидером. Но если его способности вызывали сомнения, последователь бросал его, чтобы заключить более выгодное соглашение. Демократия в обществе модоков была более совершенная, или более раскованная, чем в городском собрании в Новой Англии, или в швыряющейся чернильницами французской Ассамблее.

Ла ги, или вождь, являлся арбитром и миротворцем во внутренних делах племени, но окончательное решение выносилось на либерального толка общественной ассамблее, - настолько либеральной, что вождю постоянно приходилось держать свое ухо востро, чтобы чувствовать к чему склоняются его люди. Общественное мнение определяло политику модоков, следовательно, вождь, шаман и военный лидер претворяли в жизнь то, чего желал их народ. Обычай и вежливость требовали, чтобы была выслушана каждая точка зрения, независимо от того, насколько многословен гражданин. При этом меньшинство безоговорочно подчинялось большинству.

В культуре, обусловленной насилием и убийствами, было четыре типа убийств. Преднамеренное убийство, включая то, что можно было отнести к колдовству; непредумышленное убийство в драке; непреднамеренное убийство как несчастный случай, например, на охоте; и оправданное убийство, совершенное в гневе рогоносцем. Возмещение, месть и вражда являлись сопутствующими обязательствами межплеменных правонарушений, но у оставшегося в живых прелюбодея в дальнейшем не было никакого шанса угодить обиженной стороне компенсацией, так как меры принимались исключительно драконовские.

Кроме убийства, серьезным преступлением считались кражи и клевета. Самоубийства являлись редкостью и полностью были ограничены на женщинах. Согласно старому Юси Джорджу, первая жена Капитана Джека повесилась на веревке из оленьей шкуры, потому что она была очень ревнивой. В основном самоубийцы вешались или травились ядами, например, диким пастернаком, популярным у имевших суицидальные склонности пайютов.

Центром охотничьих земель модоков и сценой Войны Модоков был их защитный оплот в лавовых постелях в районе озера Тюли и бассейна озера Кламат. Эти потоки явились результатом древней вулканической деятельности. В течение нескольких тысячелетий, случавшиеся время от времени извержения лавы и пемзы покрыли большую часть современного южного Орегона и северной Калифорнии. Эти извержения заставили людей приспосабливаться к окружающей среде. То, что модоки выказали чрезвычайную живучесть в бесплодных лавовых землях вдоль южного берега озера Тюли, Орегон, в 1872-73 годах, позволяет думать, что их предки неоднократно делали эту вещь раньше. Причины их фанатической борьбы по защите их земли от враждебных индейских племен и белых людей непосредственно связаны с их племенной историей, особенно с историей их первых контактов с американцами.

Начиная с 1820-х годов и до середины 1860-х, их контакты с белыми людьми были нерегулярными, но они произвели кризис в обществе модок, который требовал решения. Белые шахтеры пересекали их охотничьи земли; белые торговцы вносили необратимые изменения в их экономику; белые поселенцы ставили заборы на их лугах вдоль озер; белые священники нарушали их традиционную религию и их систему этического поведения. Когда белые крепко обосновались на их землях, модоки оказались затянуты плотной петлей, и поэтому они вынуждены были сражаться за собственную культуру. Это не являлось новостью для американской истории. Чероки, крики, ирокезы, шауни и многие индейские народы уже прошли через этот опыт. Но для модоков это было чем-то новым, и страшным.

Археологи сообщают нам, что первые жители области озер Кламат и Тюли прибыли туда от 7500 до 9000 лет тому назад. Остатки их поселений обнаружены вблизи в низменной части озера Кламат. Это были не модоки, а часть огромной популяции бродячих охотников, заполнявших пространства Северной и Южной Америки в древности. Возродившаяся вулканическая деятельность, которая образовала шлаковый конус, известный как Холм Шончина, и поток лавы, известный во время Войны Модоков как «Блэк Ледж», вероятно, на многие столетия остановил человеческую деятельность в Лава-Бедс. Более поздние обнаруженные поселения на берегах низменной части озера Кламат датированы приблизительно 2000 годом до нашей эры. Эти поселения были покинуты, вероятно, еще до Колумба, так как вулканическая активность в районе Медисин-Лейк сделала невозможным пребывание в регионе людей. След от этих извержений до сих пор заметен южнее озера Тьюл. Этот лавовый поток сегодня известен как Девилс-Хоумстед. Вскоре после завершения вулканической активности в 15 веке, предки модок и кламат прибыли к озерам на юге Орегона и на севере Калифорнии. Первоначально кламаты и модоки были тесно связаны друг с другом, но приблизительно во время американской революции модоки отделились от кламатов. Этнологи находят, что первые деревни модоков образовались около 1780 года. Разделившись, две группы еще долго вели совместную политику, но когда первые белые пришли в бассейн озера Тюли, модоки являлись четко выраженным отдельным народом. Их численность не была большой. Вероятно от 400 до 800 человек перед 1800 годом, хотя, возможно, что и несколько тысяч. Модоки населяли обширную территорию приблизительно в 5000 квадратных миль на границе между Орегоном и Калифорнией, прямо под тихоокеанским маршрутом перелетных птиц. Воображаемая граница их территории тянулась с горы Шаста на север вдоль гребня Каскадных гор к Бьют-Крик и Бьют-Лейк, и оттуда к реке Кламат и Водопадам Кламат, а затем на восток к линии между Лост-Ривер и Спрэг-Ривер, касалась Яйнакс-Бьютт и выходила на западную сторону Гус-Лейк. Это озеро (Гус-Лейк) они делили с другими племенами. С южной оконечности Гус-Лейк линия тянулась на юго-запад к горе Шаста. Нарушение этих границ означало одно – война без всяких поблажек. С приходом белых межплеменные границы начали терять свое значение, и модоки полюбили слоняться около города Юрика, который они однажды обнаружили в 1851 году, так же, как недавно они бродили вокруг Лост-Ривер. Они по-прежнему терпели кламатов и заключали с ними браки, производя на свет гамбатвэс, или индейцев Скалы. На самом деле они не любили ни тех, ни других. Они презирали, терроризировали и порабощали индейцев Пит-Ривер, а также ненавидели и смотрели свысока на пайютов. Как ни странно, но они не только ненавидели индейцев шаста, но и боялись их, хотя в это трудно поверить, учитывая страшную славу модоков.

Ввиду мощного эго модоков, вполне естественно, что ранние племенные космогонисты поместили центр мира, в виде плоского диска, в середине их территории. Это место находилось на холме, на восточном берегу озера Тюли. Центр известного модокам мира был подразделен на три области строго в географическом плане, ни в коей мере в политическом или этническом. На западе была земля гамбатвэс, или индейцы Скалы; в центре жили пасканвэс, или люди Реки; в верховье Лост-Ривер, за Лост-Ривер-Гэп и современным городом Олин, и более всего в долине Лангелл, жила восточная часть племени, или люди Дальней Страны, или кокивэс.

Модоки имели, по крайней мере, двадцать почти постоянных деревень, в основном тяготеющих на север к району Водопадов Кламат. Одна деревня располагалась на западе около Хат-Крик (теперь Уиллоу-Крик); четыре в низменной части озера Кламат; четыре на берегах Лост-Ривер; семь на берегах озера Туле; и три далеко на востоке около реки Спрэг. В основном деревни были небольшими. Когда началась Война Модоков, первая атака пришлась на две зимние деревни, расположенные друг против друга на берегах Лост-Ривер. Низовье Лост-Ривер было как местом рождения Капитана Джека, так и большой трагедии в истории модоков – бойни Бена Райта в 1852 году. Там же находилась столица модоков – Париж и Рим в одном лице. Называлась она Ва-чамш и представляла собой около четырнадцати традиционных домов. Ее первой и атаковали оборванцы волонтеры в ноябре 1872 года. Затем настала очередь На-кош – своего рода пригорода Ва-чамш, имевшего полудюжину домиков на другом берегу Лост-Ривер. Именно из этих деревень модоки сбежали в Лава-Бедс и увлекли своим последним сопротивлением весь мир. На тот момент племя насчитывало всего около 250 человек, по сравнению с тысячью в 1850-х годах.

Поэзия, песни и мифы модоков занимали важное место в их жизни в связи с их могущественной религией. Пантеон их богов возглавлял Кюмукюмт, или Кумуш, который являлся Стариком, Создателем и Нашим Отцом. Этот своего рода Зевс был гуманоидом, гермафродитом, культурным героем и величайшим из мифологических существ или божеств Ноевого Ковчега. Он был обманщиком и странником, путешествующим под личиной старика, несмотря на его хорошо развитый эротизм. Его почитали все без исключения, и шаманы особенно, которым он был более близок, чем «мирянам». Согласно общеизвестной религиозной догме, он исчез с земли задолго до появления на ней людей, но оставил свои следы как у мифического зверя, или снежного человека, в нижней части долины реки Кламат.

Другие антропоморфные сверхъестественные животные – герои мифологии модоков – включали вездесущего и хитрого Койота, а также Ласку, Паука и Орла. Последний являлся своего рода адъютантом Кумуша. Несмотря на то, что его дом находился на реке Спрэг, он любил сидеть на верхушке горы и пристально просматривать сотни миль земли и даже Тихий Океан. Орел являлся вестником удачи, и если мудрейший летал над головой, значит, успех в войне или в азартных играх был гарантирован. О любви ничего не сказано. Кроме этого, орел дал имена всем остальным животным.

Медведи, конечно, были могучими существами, даже имеющими человеческий интеллект, а змеи были бессмертными, поскольку они сбрасывали старую шкуру и выращивали новую. Но могущественнее всех этих персонажей была лягушка. Она приносила не только могущество, но и удачу, и если модок убивал лягушку, то источник, где она жила, высыхал, в наказание за вмешательство человека. Модоки адресовали свои молитвы не только лягушке, но и другим животным существам, а также, подобно большинству остальных примитивных людей, молились солнцу, луне, звездам и Матери-Земле, чтобы они принесли им удачу на охоте. Также, в надежде на охотничью удачу, они молились некоторым потомкам Матери-Земли, таким, как горные вершины и озера. Темескал, или баня модоков, вовсе не являлась церковью иди храмом, хотя и служила им алтарем, на котором они часто возносили свои молитвы. В сочетании с молитвами, модоки складывали вдоль троп груды камней. Каждый прохожий должен был добавить свой камень и молитву, чтобы дорога была удачной. Иногда путешественники клали что-нибудь из продовольствия. Более набожные модоки любили на рассвете проговаривать молитву речитативом. В 1854 году, благодаря такому суеверному благоговению, милиционеры из роты капитана Джесси Уокера, услышав рано утром монотонное пение, обнаружили и окружили деревню модоков, наведя на нее винтовки в ожидании первых проснувшихся жильцов.

Сны были уделом шаманов и обычных мирян, занимавшихся поиском души, или, как этнографы это охарактеризовали – «поиск переломного момента», который имел сходство с комбинацией христианского паломничества и религиозно-философского понимания космического сознания. Модоки верили не в бессмертность души, а в жизненную силу в сердце, которая сбегала через макушку головы. Своих мертвых они сжигали, никогда не хоронили, и сжигали всегда днем, ночью никогда. Мертвых старались забыть, как можно быстрей, и больше никогда не упоминали их имена. Хотя женщины довольно долго соблюдали траур, подстригая свои волосы и намазывая на свои лица смолу и уголь из сожженных семян дикой сливы. Всё имущество мертвого человека уничтожалось, дабы оно визуально не напоминало о нем. Даже сны с присутствием в них мертвых людей у модоков считались предзнаменованием несчастья.

Предзнаменования видели, слышали и чувствовали повсюду. Лай койота, уханье совы и ненормальный крик гагары ночью означали смерть в деревне. Модоки носили амулеты на удачу, чтобы опасность обошла их стороной, когда старые латраны (койоты) припадочно воют на полную луну. В затмениях обвиняли прожорливого медведя, проглатывающего либо солнце, либо луну. Счастливым предзнаменованием для модоков было, если лягушка только мочилась на урсус (растение) и без задержки срыгивала свою планетарную еду. Модоки верили, что лягушка, с ее оптимистичным отношением к жизни, а значит, всегда полным мочевым пузырем, никогда не оставит их надолго без луны и солнца. В крайних случаях они кричали как настоящие безумцы, поощряя лягушку помочиться.

Через сны и поиски духов, некоторые из которых могли забрать нескольких бесстрашных модоков даже к магическим Крэйтер-Лейк (от которых в страхе бежали кламаты), шаманы, в основном мужчины, но не все, получали реальную власть. Обычно во сне человек узнавал, что его призванием является колдовство, и модоки ничего не знали о наследственности в шаманизме. Знахарю среди них требовалось совсем мало специальных приспособлений. У него не было трещоток и барабанов для того, чтобы создать особую ауру у постели больного, он не носил никакой отличительной одежды, лишь надевал на голову маленькую красную шапочку из оленьей кожи, украшенную пучками или подвеской из перьев дятла. И, образно говоря, его черный чемоданчик был почти пустым. Из подручных средств у него были только трубка и полоска оленьей шкуры с перьями, а также, иногда, ожерелье из медвежьих когтей. Если человек был шарлатаном, не способным вывести из тела больного инородные предметы с помощью мумбо-джумбо и сосаний, в его пакете могли лежать несколько камешков, перьев и шипов, которые он мог подсунуть во время процедуры в качестве доказательства его полезности.

Модоки боялись шамана и старались обходить его стороной. Он был способен свергнуть вождя. Большинство модоков считали, что убийца шамана умрет в пределах года от сверхъестественных причин. С другой стороны, люди считали, что «профессия» шамана столь же могущественная, сколь и опасна, так как несколько шаманов тихо скончались от неизвестных причин в собственных постелях. Шаманы владели духами Лягушки, Гремучей Змеи и Рыбного Ястреба, что помогало им диагностировать и лечить людей от болезней, как телесных, так и духовных. Иногда шаману приходилось платить жизнью за неудачное лечение. Например, Капитан Джек убил шамана за небрежность, которая послужила одной из причин Войны Модоков. Несмотря на всю свою набожность, большинство модоков были больше озабочены собственной бренной земной жизнью, нежели смертью, снами и поиском духов.

В глазах белых путешественников, земля модоков выглядела непривлекательно в плане ведения на ней бизнеса. Она была, конечно, гораздо привлекательней пустыни Блэк-Рок в Неваде, но всё же, несравнима с долинами Уилламетт или Сакраменто, лежащими неподалеку. Однако для трудолюбивых модоков она была раем. По крайней мере, перед рытьем водоотводных канав и постройки дамб, эта была земля, благословленная многими озерами и потоками.

Летом модоки бродили от Гус-Лейк до горы Шаста, покрывая расстояние примерно в сто миль. Они охотились на оленей, антилоп и горных овец. Благодаря костям, обнаруженным около их бывших мест поселений, мы знаем, что они питались также кроликами, сурками и сусликами, которых было много в области. Кроме этого, они собирали корни и семена, которые толкли в муку и использовали ее затем по типу хлебных злаков, смешивая с водой и доводя до кипения, то есть, варили каши и похлебки. Основой их растительной пищи были семена растения вокус – разновидности прудовой лилии. Вероятно, часть их собирали, когда семена созревали и стручки трескались. Но из-за нехватки продовольствия, женщины модоков обычно собирали незрелые стручки, сушили их, мололи, а затем закладывали на хранение до следующего урожая. Пойманную рыбу модоки тоже сначала сушили, затем мололи, и только в таком виде оставляли для хранения.

По сути, перед 1800 годом модоки пребывали в каменном веке. Они мололи свою пищу в ступках, сделанных из базальта или необработанной лавы. На охоте они использовали очень широкий деревянный лук, с острыми концами и с узким центром для зажима руки. Наконечники для стрел они делали из обсидиана, которого много было на Гласс-Маунтин, в дюжине миль на юг от Лава-Бедс. Иногда они пользовались ножами со скрещенной рукояткой (в виде буквы «т»), которые тоже делали из обсидиана. Хотя некоторые их рубящие или режущие лопасти они делали из мелкозернистого базальта, их любимым материалом оставался обсидиан. До прихода белых их одежды состояла из травы или камышовых волокон, или кож животных, которые они украшали чешуйками стеклянного бисера или поясами, сплетенными из травы. К середине 19 века они начали примеривать европейскую одежду, но в основном продолжали изготавливать традиционную.

Перед 1800 годом модоки жили в жилищах, известных под названием викиап, которые устанавливались в вырытую яму, глубиной от шести дюймов до четырех футов и диаметром от двенадцати до двадцати футов. Каркас из ивовых шестов сверху покрывался камышовой рогожей. Затем на поверхность конструкции повсеместно накладывалась земля, и на внешней стороне к устанавливалась лестница, или что-то типа нее, которая вела наверх к отверстию, в которое жильцы пролазили и спускались вниз по лестнице из сыромяти, приложенной к центральному шесту. Позже, под воздействием американцев, они отчасти перешли к более твердой структуре жилья, применяя тес или даже деревянные бруски, но по-прежнему покрывали строение камышовыми коврами и землей. Тип жилищ модоков можно сравнить с перевернутым птичьим гнездом. Лагеря Капитана Джека и Джима Хукера состояли как раз из такого типа построек, когда в 1872 году их атаковала кавалерия. Для плавания по рекам и озерам модоки использовали лодки-долбленки и челноки, или плотики, сделанные из пучков камыша, связанных на концах и стянутых поперек. Приблизительно до 1825 года модоки не знали лошадь. Вероятно, до этого они не имели ни малейшего представления о белых торговцах мехами и исследователях, а если и слышали о них, то это их мало волновало. Однако поездки этих людей сильно воздействовали на жизнь большинства племен тихоокеанского северо-запада, даже на те, которые жили в многих милях от побережья на реке Колумбия. Экспедиции Маккензи, Фрейзера, Льюиса и Кларка проложили дорогу торговцам, а те, в свою очередь, изменили систему бартера индейцев Большого Бассейна. В течение двадцати лет товары белого человека распространялись по всему северо-западному региону, рождая новые желания среди индейцев.

Первые прямые контакты модоков с белыми произошли, когда в 1825 году или 1826 партия торговцев Компании Гудзонова Залива из форта Ванкувер, под руководством Финана МакДональда, охватила своей коммерцией части Айдахо, Юты, Невады и Орегона. В течение следующих пятнадцати лет из Ванкувера прибывали бригады, руководимые Питером Скином Огденом и Джоном Уорком, нарабатывавшие торговые места в Калифорнии и Орегоне. Эти бригады производили сильное впечатление своим хорошим вооружением, огромными тюками товаров и оседланными животными. Модоки не успели ощутить пользу от такого предприятия, так как почти полностью были уничтожены стихийным бедствием, от которого затем восстанавливались очень медленно.

Приблизительно в 1830 году в северной Калифорнии случилась необыкновенно суровая зима. Продовольственные запасы модоков были потеряны под огромными пластами снега, или сугробами, сплошь покрывшими речные и озерные долины. Серьезные вьюги подолгу держали индейцев взаперти в их жилищах, в то же время, уничтожая вешки, которыми они обозначали склады своих продовольственных запасов. Дичь невозможно было обнаружить. Модоки, ослабев от холода и голода, умирали в больших числах. Немногим выжившим повезло, когда стадо антилоп, пересекавшее озеро Тюли по льду слишком близко к берегу, провалилось и утонуло прямо перед деревней. Они еще были ослабленным племенем индейцев, когда, в 1835 году, партия франко-канадских трапперов пришла в регион. Тождество этих людей не выяснено. Возможно, они были связаны с Компанией Гудзонова Залива, а может, они являлись независимыми торговцами. Они предложили модокам различные товары, и затем некоторые из индейцев отправились вместе с белыми в международный и межплеменной торговый центр Тихоокеанского Северо-Запада – форт Даллес на реке Колумбия. Здесь они с удивлением созерцали развитую индейскую экономику, которая уже почти целое поколение напитывалась торговлей с белыми людьми. Почти сразу лошади стали символом богатства и престижа среди модоков. Обладание этими животными заметно повышало их мобильность и облегчало их перемещения во время их традиционных летних скитаний.

У модоков не было более или менее приемлемого товара, который они могли бы предложить для торговли в Даллесе лошадиным индейцам, живущим севернее реки Колумбия и в долине реки Снейк. Так как они не являлись звероловами, они не имели шкур животных для обмена. Но вскоре они узнали, что северные индейцы могут обменять им лошадей и различные безделушки на рабов. Особенно высокую цену северные индейцы платили за молодых девушек рабынь, которые затем использовали как наложниц или в качестве проституток. В течение следующих десяти лет модоки приобрели репутацию страшных и беспощадных налетчиков, охотившихся на своих соседей с целью получения лошадей и пленников. Большинство своих экспедиций за рабами они проводили против племен Пит-Ривер и шаста, другими их жертвами были пайюты и индейцы с нагорья Такелма. Единственное прямое свидетельство этих страшных дел исходит от уцелевшего индейца племени шаста, который спрятался во время нападения и его не обнаружили. Когда он был ребенком, модоки внезапно атаковали его деревню. Взрослые находились в парилке околы скалы, выполнявшей роль каменного заслона от ветра, когда модоки атаковали. Детей они трогать не стали, но их родителей безжалостно вырезали, когда те выбегали из потельни. Затем мальчики и молодые женщины были привязаны к спинам лошадей, и процессия тронулась на север. За каждого мальчика модоки получали одного пони, а за каждую девочку и молодую женщину могли получить и до пяти пони, в зависимости от их персональной привлекательности.

Модоки редко ходили сами торговать в Даллес. Своих пленников они продавали через посредников, таких, например, как кламаты и уорм-спрингс. Каждые несколько месяцев в течение торгового сезона, который обычно начинался в апреле, модоки и кламаты встречались около Яйнакс-Бьютт на ярмарке, где пленных девушек обменивали на лошадей. Поскольку собрание имело общественный статус, устраивались игры и скачки, которые шли практически круглосуточно. Иногда на этих праздниках заключались межплеменные браки. До прихода белых важным человеком среди индейцев региона были шаман, который одновременно выполнял функции священника и целителя. Обычно им являлся пожилой человек, чей авторитет и опыт был настолько велик, что он мог оставаться дома, когда молодые люди совершали налеты, торговали и путешествовали. Но затем белые люди постепенно изменили торговые привычки индейцев, и престиж шаманов был подорван. Молодые мужчины, которые всегда с почтением относились к своим старшим людям, теперь, посещая Даллес, выучили жаргон «чинук» и освоили новый стиль в одежде. И тут, как по мановению волшебной палочки, их престиж возвысился над престижем старых шаманов. Когда белые начали заключать договоры с индейцами, им необходимо было признать каких-нибудь их «руководителей», и обычно они выбирали более молодых мужчин, которые уже просто игнорировали своих стариков, практикующих магию, или открыто были им противопоставлены. Модоки были менее подвержены новым культурным веяниям, чем кламаты и уорм-спрингс. Гораздо меньше их молодых людей ходило в Даллес, по сравнению с их северными соседями. Поэтому шаманы модоки дольше сохраняли свое могущество, чем шаманы кламатов. Непосредственный контакт между американцами и модоками произошел не через торговлю. Первым известным американцем, проникшим в Большой Бассейн, стал Джон Чарльз Фримонт. Он уже упоминался здесь в связи с кламатами, но его миссия подробно описана не была. Фримонт посетил северную Калифорнию и южный Орегон впервые в декабре 1843 года в качестве руководителя исследовательской экспедицией. Его первая встреча с кламатами и модоками не была отмечена сколь-нибудь громкими событиями. Весной 1846 года Фримонт посетил Калифорнию уже как официальный исследователь для правительства США. В марте генерал Кастро, военный командир в Монтеррее, приказал ему покинуть мексиканскую территорию. В течение трех напряженных дней Фримонт обдумывал идею бросить вызов небольшой армии Кастро, но потом изменил свое решение, тихо снялся с укрепленного лагеря и медленно побрел через долины Сакраменто и Пит-Ривер. Кастро был счастлив видеть, как он уходит, и в дальнейшем, исходя из самых благородных чувств, разрешил Фримонту полную свободу перемещений в северной Калифорнии. Пройдя какую-то часть пути вдоль реки Шаста, которая тогда была известна, как Восточный Рукав реки Сакраменто, он миновал Клир-Лейк, а затем направился к озеру Тьюли, которого достиг 1-го мая. Оттуда он пошел вдоль Лост-Ривер, где модоки всё время наблюдали за ним, но атаковать не решались. Наконец, он достиг болота Кламат, севернее одноименного озера. Там в его лагерь прибыл лейтенант Арчибальд Гиллеспи из Морского Корпуса США, который находился на пути в Монтеррей. Официально Гиллеспи был посыльным правительства США, неофициально он являлся подателем частных сообщений от сторонника экспансионистской политики сенатора от Миссури Томаса Харта Бентона к его зятю Фримонту. Гиллеспи нанял в проводники знаменитого Питера Лассена, и два человека пошли на север, чтобы доставить Фримонту сообщение Бентона. Эта пара американцев не представляла никакой угрозы для модоков, но их лошади искусили индейцев. Они попытались выкрасть животных, но Лассен и Гиллеспи сбежали, сумев сохранить собственные жизни и животных. Прибыв к Фримонту, они отдали ему письмо, в котором ему было указано поворачивать на юг для завоевания Калифорнии и обретения неувядающей личной славы. В ночь прибытия Гиллеспи, небольшой лагерь Фримонта, включавший трех белых участников его экспедиции, его самого, двух посыльных и пять индейских проводников, был атакован кламатами и три человека из партии были убиты. Еще один человек получил серьезное ранение и вскоре умер. Мертвые были похоронены, и лошади – первичные цели налета – были проведены взад-вперед по могилам, чтобы индейцы их не нашли и не искалечили тела. Затем к партии Фримонта подошла основная часть участников его экспедиции во главе с Китом Карсоном. Этот легендарный горец взял 15 человек и провел ответный налет на деревню около озера Кламат. Ошарашенные индейцы разбежались, Карсон сжег их хижины и присоединился к Фримонту, который направлялся на юг. Налет Карсона послужил предупреждением индейцам страны Кламат. Модокам тоже было об чем призадуматься.

Американцы, планирующие начать регулярные поездки через земли модоков, ничего не знали о живущих там индейцах, даже в момент их отъезда из долины Уилламетт в северо-восточную Калифорнию. Эти белые здесь оказались из-за того, что они искали более короткий и легкий маршрут от форта Холл до Орегона, так как их не устраивал существующий общеизвестный орегонский тракт через Синие Горы и узкие ущелья области реки Колумбия. Иммигранты и их животные, уставшие от продолжительного перехода длиной в 2000 миль, обычно прибывали в эту часть дороги в конце лета. Если есть более легкий маршрут, почему бы его не использовать? На южном маршруте было много воды и корма между рекой Гумбольдт и Гус-Лейк. В основном этот промежуток пути был не изучен. Поселенцы в долине Уилламетт выбрали себе лидерами Линдсэя и Джесси Эпплгейтов, которые три года назад в составе исследовательской партии пересекли равнины в северной части Тракта Орегон. Экспедиция состояла из пятнадцати человек, которые покинули Даллес, Орегон, 20-го июня. Они проложили себе путь вниз по долине Уилламетт и без проблем со стороны индейцев пересекли долину Роуг-Ривер. Затем они пересекли Каскадные Горы и 4-го июля достигли низменной части озера Кламат. Здесь, находясь уже в стране модоков, партия Эпплгейта заметила повсюду в окрестностях сигнальные костры индейцев. Они не догадывались, почему их присутствие так взволновало индейцев. Во время привала белые нашли обрывок газеты, и эта находка навела их на мысль, что белые люди здесь были совсем недавно. Также они нашли место захоронения, по которому водили лошадей. Позже, узнав о проблеме Фримонта с кламатами, они подумали, что стояли лагерем как раз в месте, где индейцы атаковали его партию. Хотя, скорей всего они ошибались, так как партия Эпплгейта нашла газету в Калифорнии, а нападение на Фримонта произошло около Рок-Крик, вблизи озера Верхнее Кламат.

Через два дня осмотровая партия Эпплгейта достигла озера Туле, спустившись с высокого гребня, отделяющего его от озера Кламат. Один человек отделился от остальных и поехал в поисках свежего мяса в Лава-Бедс. Его присутствие насторожило модоков, которые подумали, что белые собираются их атаковать. К изумлению людей Эпплгейта, индейцы поместили свои семьи и движимое имущество в каноэ, и быстро погребли к острову севернее Скорпион-Пойнт, на котором находилось их убежище. Можно не сомневаться, что вскоре модоки были очень рады видеть, как незваные гости направились на северо-запад в сторону Орегона: просто белые искали место, где они могли бы переправиться через Лост-Ривер. В нескольких милях от озера Тюли они встретили индейца, который, несмотря на его испуг при виде чужестранцев, показал им место переправы. Он указал им на переправу, которая находилась приблизительно в четырех милях вверх по течению от места, где река впадала в озеро. По прибытию туда выяснилось, что переправа представляет собой лавовый выступ, служивший естественным мостом. Белые назвали его – Каменный Мост. Река в этом месте имела глубину около восемнадцати дюймов, но мост был достаточно широкий для того, чтобы разместить на нем фургон, или чтобы легко выдержать человека верхом. В течение нескольких следующих лет это место было основной точкой пересечения реки для караванов иммигрантов. К 1872 году, когда началась Война Модоков, уровень воды в реке повысился настолько, что мост был затоплен и больше не использовался.

8-го июля люди Эпплгейта достигли Гус-Лейк и покинули страну модоков, однако их приход имел далеко идущие последствия для индейцев Большого Бассейна, так как они проложили путь для иммигрантов непосредственно через страну модоков. Но произошло это не сразу, так как многие иммигранты предпочитали пользоваться хорошо известным северным трактом. Линдсэю Эпплгейту пришлось даже ехать в форт Холл и убеждать очередную группу переселенцев из Миссури опробовать новый маршрут. Несколько участников его партии нанялись проводниками к переселенцам, чтобы провести их из форта Холл в долину Уилламетт. Эпплгейт и его друзья не собирались делать дорогу платной, чтобы набивать свои карманы. Они хотели, чтобы новый иммигрантский маршрут сталь альтернативой дорогам на севере Орегона, которые контролировала Компания Гудзонова Залива. Тракт Эпплгейт, или Южный Маршрут (Дорога), предусматривал более легкий проход как в Калифорнию, так и в Неваду, так как в заснеженной Сьерра-Неваде, неподготовленным людям можно было легко заблудиться и пропасть, и катастрофа, случившаяся там с партией Доннера зимой 1846 года, служила хорошим примером. Эти фургоны пересекли страну модоков и распугали при этом дичь, от которой зависело существование индейцев. Модоки были не теми людьми, которые могли оставить это дело без отплаты. Они атаковали следующие караваны и попытались угнать лошадей. Невозможно точно назвать количество потерь в людях и собственности. Повторю лишь озвученное Томпсоном число 350. Но сюда входят и люди, убитые вне территории модоков. Пограничная пресса была заполнена отчетами об индейских зверствах: мужчины убиты и их тела искалечены, детям разбивали головы о скалы или уносили в неволю, женщин насиловали, затем привязывали к столбам, обкладывали кустами полыни и сжигали. Легенды слагались в широком диапазоне, придерживаясь популярной традиции, которая обозначается одним, но зато каким емким выражением: «долой краснокожего хищника». В умах пограничников модоки были наихудшими индейцами.

Предположительно, первый белый человек был убит в стране модоков осенью 1846 года. Имя его неизвестно, известно лишь, что он был измучен и болен. Еще двадцать четыре иммигранта были убиты между Гус-Лейк и Тюли-Лейк в 1847 году. Это число неполное, но, сколько людей погибло в этом году в стране модоков, выяснить невозможно. Между 1847 и 1849 годами у иммигрантских караванов было немного проблем с индейцами, поскольку осенью 1847 года эпидемия черной оспы охватила всех без исключения индейцев Большого Бассейна. Она явилась следствием контактов индейцев с переселенцами. Модоки потеряли многих своих людей, точное число мы не знаем. Зато знаем, что другие племена севернее потеряли от 25 до 50 процентов населения, а некоторые группы в долине Колумбия вымерли полностью. Как всегда, болезнь косила самых молодых и самых старых. Старые лидеры умерли все. Эта катастрофа почти полностью изменила культуру модоков. В дальнейшем их молодые мужчины грабили и терзали караваны иммигрантов по типу обыкновенных бандитов, поскольку жить по-старому у них теперь возможности не было: вся дичь была распугана в окрестностях столь оживленного маршрута.

Пока эпидемия пожирала индейские деревни, иммигрантская дорога была безопасной. Затем, в следующем году, модоки старались держаться подальше от любых индейцев и белых. Но прошло два года, и они возобновили налеты. В 1849 году, согласно правительственному сообщению, на Южном Маршруте было убито восемнадцать белых, а значит, модоки приступили к делу. Все эти люди были убиты в месте под названием «Кровавая Точка» (Кровавый Мыс). Здесь иммигрантская дорога касалась озера Тюли после спуска с плоскогорья, охватившего Клир-Лейк (Чистое озеро). После того, как дорога оставляла позади себя Клир-Лейк, она проходила через высокое, скалистое, поросшее лесом плато, а затем устремлялась на север к Хорс-Маунтин, поворачивая на север там, где теперь находятся пшеничные поля. Между двумя краями скал, дорога пересекала террасу, которая когда-то, вероятно, была дном озера, но затем, вследствие геологического катаклизма превратилась в берег, в 1850-х годах возвышавшийся над уровнем озера на тридцать или сорок футов. Затем дорога огибала возвышенность и сворачивала к берегу. Поскольку часто путешественники достигали воды в конце трудного, жаркого дня, у них вошло в привычку делать привал на краю озера. Терраса постепенно сходила к озеру на протяжении примерно четверти мили. Обнаженная лава находилась выше, а огромные валуны, отколовшиеся от скал, формировали идеальные стрелковые позиции, за которыми прятались индейцы примерно в ста метрах от берега старого озера. В этом месте произошло много атак до того, как иммигранты стали останавливаться на отдых дальше на западе, откуда они могли наблюдать за появлением противника. Не было сложено ни одной легенды о Кровавой Точке, так как реальность была настолько ужасной, что кровь стыла в жилах об одной мысли о ней. Есть, правда, одна легенда о бойне в Фанданго-Пасс, восточнее Гус-Лейк, которая произошла, возможно, в 1849 году. Тогда группа иммигрантов, возможно мексиканского происхождения, остановилась здесь, чтобы отпраздновать успешное пересечение пустыни Невады. История гласит, что индейцы убили их всех в первый же вечер после того, как они пересекли Сюрпрайз-Вэлли. Их тождество невыяснено, и нет прямого доказательство бойни или прохождения там мексиканского каравана, но название Фанданго-Пасс до сих пор используется в описании маршрута, по которому они предполагали пройти.

Когда золотоискатели начали использовать иммигрантскую дорогу, судьба индейцев была решена. В 1849 году тысячи переселенцев пересекли равнины, чтобы достичь золотых россыпей в речных долинах, тянувшихся с гор в долины Сакраменто и Сан-Хоакин. Некоторые изыскатели прибыли в долину рек Кламат и Шаста. Проблема возникла сразу и с модоками, и с шаста, которые жили немного западнее. Начались нападения, которые со временем переросли в самые настоящие бойни. В конце сентября 1850 года тяжелораненый человек пришел в Джексонвилл и сообщил, что он является единственным уцелевшим из группы переселенцев, насчитывавшей восемьдесят человек. Эта группа была атакована модоками в момент, когда погонщики поставили фургоны в круг и люди расположились внутри него на отдых. Так было принято во всех иммигрантских караванах, но в тот раз что-то не сработало. Теперь этого уже не выяснишь. Атака была настолько внезапной и ошеломительной, что модоки быстро вырезали всех белых, не оказавших практически никакого сопротивления. Выживший человек являлся посыльным. Он, уже раненый, упал, скатился в камыши около берега озера и там потерял сознание. Индейцы его просто не увидели, иначе об этой трагедии мы могли и не узнать. Сейчас уже невозможно выяснить, сколько было таких караванов. В 1930-х годах во время рытья водоотводного канала на озере Тюли в районе Кровавой Точки обнажилось дно, которое было усеяно обломками фургонов. Вплоть до конца 1950-х годов во время обработки земли здесь постоянно попадались человеческие кости.

Вооруженная партия во главе с полковником Джоном Россом поспешила на место бойни и нашла обнаженные и покалеченные тела мужчин, женщин и детей, лежавших среди обгорелых руин шхун прерий. Согласно свидетельствам самих спасателей, индейцы выбивали детям мозги, беря их за ноги, раскачивая и ударяя головами об фургонные колеса. Исходя из положения некоторых тел, был сделан вывод, что мужья и отцы вынуждены были перед смертью смотреть, как вырезались их любимые. Мужчины этой спасательной партии никогда не забыли кошмарное зрелище и не простили модоков. Одним из них был шестнадцатилетний Иван Эпплгейт. В отличие от некоторых своих товарищей, он не пронес ненависть к модокам через всю его жизнь, но и никогда не забывал о судьбе этого злосчастного каравана. Каждый на протяжении своей долгой жизни в Орегоне проезжая мимо места его гибели, он останавливался и снимал шляпу в память об убиенных.

В следующем году капитан Джон Миллер и его рота волонтеров из Джексонвилла, выполняя патрулирование Тракта Эпплгейт, предотвратила повторение прошлогодней трагедии. Волонтеры спасли группу иммигрантов, которая в течение нескольких дней была блокирована модоками. Затем они выполняли свои обязанности дальше, патрулируя дорогу. Однажды они заметили дым, поднимающийся из заросшей сухим тростником бухты озера Тюли. Там они захватили нескольких индианок, которых, помня о расчлененных телах в Кровавой Точке, захотели сразу убить, тем более, те всё ещё носили изорванную и окровавленную одежду, снятую с убитых белых женщин. С большим трудом, но Миллер удержал своих людей от расправы.

Еще одно зверство, приписанное модокам, произошло в 1851 году, либо около Уиллоу-Крик, либо около Крукед-Крик, в калифорнийском округе Сискию, южнее озера Нижнее Кламат. Тогда, партия иимигрантов численностью в сто человек, следовала по Тракту Эпплгейт. Индейцы убили их всех, а тела сбросили в поток, в котором их отбеленные кости и обломки фургонов были еще видны в 1873 году. Подробности этого дела неизвестны. Известно лишь, что в бойне выжили две сестры, приблизительно в возрасте четырнадцати и шестнадцати лет. Возможно, это были дочери человека по фамилии Рид. Они прожили какое-то время среди модоков, которые использовали их как проституток. В итоге одну из них сбросили со скалы ревнивые жены модоков, а другая послужила яблоком раздора между двумя претендующими на нее мужчинами. Один из них завершил спор тем, что взял топор, схватил ее за волосы, наклонил голову и отрубил ее. Он оставил ее тело на краю скалы около Хат-Крик. Свидетелем этой сцены стал шестнадцатилетней Чарли Скарфейс (не путать с его тезкой, которого убил вождь кламатов Чилокуин). Когда он работал на ранчо Джона Фэйрчалда, то рассказал своему нанимателю об этом инциденте. Тот, в свою очередь, рассказал эту историю двух орегонским волонтерам - участникам Войны Модоков, Беллинджеру и Уильяму Томпсону. Те взяли отпуск и поехали на поиски останков девушки. 18 февраля 1873 года около старого сожженного фургона они нашли череп, ребро и кость руки. Эти останки находились на скальном выступе, который они обнаружили на правой стороне дороги, следуя описанию Скарфейса. Эта дорога вела из ранчо Нэт Ван Бремера до дома Пресли и немного дальше. Беллинджер и Томпсон попытались восстановить картину происшедшего, то есть, - каким образом караван угодил в засаду, - но так и не сделали никаких конкретных выводов. Они забрали кости с собой в Джексонвилл, упаковали их в ящик и отвезли их в Восточный Портленд к доктору Дэвиду Рафферти, чтобы взять пробы. Результат неизвестен.