Продолжаю вспоминать события, особо поразившие меня в гватемальской деревне Чуинахтахуюб.
Вот второе, что врезалось в память и вызвало изумление – это отсутствие жалоб. На жизнь в целом, на какие-то точечные неприятные ситуации, вроде отсутствия питьевой воды и неурожая кукурузы. Работая в социальной фотожурналистике, я привыкла к жалобам, ждала их. Более того, мне казалось, что условия, в которых живут местные жители как будто даже дают им полное право жаловаться, не нытья ради, а по факту.
Но нет. Я задавала провокационные вопросы. Подслушивала их личные диалоги между собой (правда, когда они не на киче, а на испанском говорили, что редко случалось).
Спросила мужчину, который шёл в клинику пешком больше трёх часов. Шёл, периодически таща на себе старенькую мать, чтобы ускорить путешествие.
— Что Вам больше всего не нравится в Вашей жизни?
— Это как так, я не понимаю….
— Ну, что самое трудное, на что злитесь может быть?
— А, понял. Вот идти куда-то трудно по размытой дороге, конечно, особенно с мамой – тяжеловатая она. А идти надо, у неё диабет, ей таблетки нужны. Трудно это, но зато я могу с другими мужчинами по пути в деревнях увидеться, узнать, как дела у моих братьев и сестры. Это же хорошо, я радуюсь этому, зачем злиться!
У донны Алехандры не собиралась что-то такое выспрашивать, само сложилось. Брели вместе искать, где воды набрать можно. Вторая неделя без воды – ремонтировали дорогу, а сломали трубу, ту самую, по которой вода шла в клинику, алькальдию (местную мэрию) и несколько соседних домов.
Нас тогда, Слава Богу, всего трое в клинике было – врач Лиза, медсестра Мириам и я. Но, несмотря на экономию, все запасы закончились, в какой-то момент пришлось даже делить воду – по полчашки каждой на приём пищи. И это не говоря о куче грязного белья, горе слипшейся посуды, немытых волосах и других частях тела. Девочки остались с пациентами, а я потопала в неизвестное куда-то, искать эту чёртову воду.
Я шла и злилась. Дона Алехандра шла рядом и улыбалась. Периодически дёргала меня за рукав и показывала на что-то вроде:
— Ой, гляди, орёл полетел! А там ведь нет гнезда, зачем он полетел?
— Дорога вся расползается, надо глянуть, сколько трещин внизу….
— Ты увидела? Колибри цветок поела!
Стало стыдно своего хмурого молчания, но идей и настроения для доброго разговора не нашлось в голове. Спросила тупое, что ж:
— Почему же Вы без воды не грустите?
— Ну, если я буду грустить, воды всё равно не будет. Трубу же сломали, знаешь, да?
— Знаю… Но без воды очень плохо.
— Плохо, да. Но мы же её сейчас найдём с тобой и она у нас будет! Ну, или потом будет. А если загрустить – можно привыкнуть и плохо прожить всю жизнь, не только, когда воды нет, а долго.
Помолчала и добавила:
— Ну и ещё, пока мы с тобой за водой шли – сколько всего увидели ещё! Это же хорошо тоже.
Воду мы в итоге набрали из разлома той самой нашей трубы, нашли открытый участок. Сочилась по капле и желтоватая, но всё ж таки вода – вскипятим и пить можно будет.
Обратно шли порознь – донна Алехандра задержалась поболтать с донной Глорией.
Я шла и вспоминала, как ещё до поездки сюда читала заметки врача Юли, которая тут работала четырьмя годами ранее. Вспомнила один её текст. Как она вышла рано утром из клиники и увидела пожилого пациента, ожидавшего приёма. Она спросила его, не устал ли он ждать, а тот ответил:
— Вы видели, какой сегодня красивый туман над горами? Я шёл и любовался, а не уставал.
Тогда я подумала, что это Юля так, для красоты слога написала. А оказалось вот оно как – взаправдашнее.
Не умеют тут особо жаловаться, то ли не хотят, то ли не научились. Не знаю точно.