Мне нужен черный ход! / Чтобы я мог в любой момент / Уйти, как будто ни причем. / … / А я уже исчез, / И не найти моих следов, / И я уже не появлюсь. / Пора начать процесс, / Я ко всему теперь готов. / Я не боюсь!
Дайте танк(!) – Джинн
Я люблю Матвея.
На самом деле, я полюбил его еще до того, как он появился на свет, начал разглядывать оттенки этого мира своими большими, любопытными, инопланетно-голубыми глазами. Я, можно сказать, даже привязался к своему племяннику, еще не осознавая до конца, насколько моя жизнь изменится, и как он – маленький мальчик – научит меня смотреть на мир открыто и ясно.
Вот как это было. Только окончивший университет, проработавший год в хорошей конторе молодым специалистом в сфере АйТи, я уволился. Я сам не понял, как так произошло. Вернее, нет, понял, но еще не до конца осознал, что, может, выбрал губительный поворот на развилке жизненного пути. Конечно, непросто найти в наше время молодого специалиста, но наш начальник не очень переживал по этому поводу. Место действительно неплохое, хоть и контора, а поэтому легко можно устроить конкурс с пристрастием, куда придет еще сотня АйТишников. Поэтому, когда я подошел к начальственному столу и положил на него заявление (у нас в офисе новомодное оупэн-спейс), большой мужчина с редкой, но длинной бородкой лишь исподлобья посмотрел на меня и щелкнул ручкой:
– Через две недели получишь расчет и тогда же можешь собрать свои вещи.
Когда я проходил к своему – самому дальнему, конечно же – столу, я всем телом, чуть ли не болезненно, ощущал на себе взгляды десятков пар глаз. Они резали кожу и пробирались через нее прямо в мозг и сердце, заставляя его и без того бешено колотиться. От несущейся за мной волны шепота руки вспотели, а по телу пробежали мурашки. Я сел за свой стол и сразу же открыл притащенную из дома брошюру с какой-то картинной выставки. Ничто так не успокаивает и одновременно не будоражит душу (в хорошем смысле), как созерцание живописи. Каждый цвет, каждый оттенок из тысячи находится на своем месте, создавая гармонию и заставляя человека задуматься над тайным посылом художника. В каждом мазке, в каждом штрихе можно найти бесконечное количество смыслов; раскрыть бесчисленное количество тайн, смотря на плавные переходы от света к тени, от близкого к далекому, от четкого к едва заметному. Я различаю множество оттенков и могу в мельчайших деталях представить мир, в который художник хотел перенести зрителя; могу пережить чувства живописца и его героев. Но чувства людей для меня, увы, – загадка. Я могу безошибочно определить оттенок, глядя на цветовой круг, но не способен определить эмоцию, наблюдая за человеком. Общаясь с людьми, я совершенно отчетливо отличаю только недовольство, раздражение, пугающую невнимательность к деталям.
Когда во время перерыва со мной пыталась заговорить какая-нибудь сотрудница в юбке вызывающего вердепомового цвета, я не мог сконцентрировать на ней свой взгляд: глаза быстро уставали от перенапряжения, и мне приходилось все чаще и чаще переключаться на что-нибудь более спокойного оттенка. Сотруднице это не нравилось, и она могла либо уйти, либо – если ей уж очень хотелось обратить на себя внимание молодого специалиста – начать выказывать свое недовольство. В таких случаях я окончательно терялся. Хотелось вскочить из-за стола и убежать в неизвестном направлении, лишь бы не наткнуться на скандал. Словно длинноногий, неуклюжий олененок, отбившийся от стаи и очутившийся в самой гуще леса один на один со стаей волков. Однако он, с детства наученный не совершать резких движений в случае опасности, аккуратно, насколько позволяет его трясущееся тело и ноги, пригибается к земле в попытке найти возможные пути отступления, осматривая местность большими блестящими глазами. Я также осторожно и тихо, чтобы не спровоцировать заинтересовавшуюся стаю и вожака в вердепомовой юбке, с повторяющимися извинениями уходил в сторону, пока недовольные взгляды не терялись из виду.
Я даже не пытался хоть как-то примкнуть к рабочему коллективу и теперь точно знаю: коллеги за меня не переживают или, может, особо сердобольные – чисто по-человечески. Так и вижу, как какая-нибудь женщина стоит в очереди в столовой и обсуждает уход «такого молодого перспективного мальчика», подбирая переживания покрасноречивее. Обязательно в разговоре она упомянет будущее место работы: куда он пойдет, если самую хорошую зарплату дают в этой конторе? Везде ему будет не то, и все ему будет не так; ах, бедный, бедный мальчик!
Обычно на этом моменте плавного потока размышлений я сам теряюсь и оттого немножко злюсь. За больше двадцати лет жизни я явственно осознал, что люди могут подделывать эмоции, создавая дополнительные проблемы тем, для кого сложнейшим ребусом представляются даже самые обычные, искренние чувства. Словно пытаться угадать за непроницаемой ширмой грязного, несуществующего оттенка картину, сгенерированную нейросетью: яркую, кричащую что-то бессвязное, абсолютно глупое и пустое, написанную без следования негласным художественным заветам. Без души. Да, я из тех работников сферы АйТи, которые не любят заниматься с железяками типа компьютеров. Бесчувственному железу я – может не очень по-экоактивистски – предпочитаю дерево и бумагу.
Куда он пойдет?.. Я и сам не знаю, куда именно, но абсолютно точно могу сказать, что буду писать картины. Да, я ушел из АйТишников в художники, и даже не в прогрессивную ветвь дизайна веб-сайтов или видеоигр, а в живопись. У меня самого сердце сжимается, когда думаю о своем будущем, но затем вспоминаю месяцы и тем более дни, проведенные в конторе. Там, за экраном компьютера, в котором искажаются не только оттенки, но и люди, становясь еще грязнее и неразборчивее, я больше был не в силах находиться. Я долго обдумывал этот шаг на узкую витиеватую тропу жизненного пути и в один момент, отбросив сомнения и страхи, решился.
Именно тогда я и узнал о Матвее.
* * *
Двадцать пятое марта. На улице практически нет снега, полуботинки еще рано доставать из недр коридорного шкафа, поэтому приходится ходить в уже надоевших с месяц назад высоких берцах. Без теплых шерстяных носков они уже не так натирают ногу, но их вид, мрачный, сурово-мужицкий, печально соответствующий погоде за окном, вызывает тоску и все усиливающуюся день ото дня мысль «да когда же все это закончится?» За ней, подобно угрюмым, суетящимся прохожим, приходит раздражение. Именно в таком весеннем настроении я пребывал в свой последний рабочий день.
Утром получил расчет, подписал бумажки, которые начальник подбрасывал мне, выныривая руками из-под своего стола, и поспешно пошел к рабочему месту, с которого мне еще предстояло аккуратно убрать тщательно рассортированные папочки, брошюры, канцелярские принадлежности и прочее, что полагалось забрать с собой. Пока я складывал вещи в сумки, что-то падало из моих рук, норовило укатиться с поверхности стола, застрять между ящиками. Я старался быстро подхватить или проворно вызволить это и вернуть на место.
Думаю, нельзя сказать, что на рабочем столе у меня творился полный беспорядок: я часто – по сравнению с коллегами даже слишком часто – вытирал пыль, раскладывал и перебирал папки, сортировал ручки по цветам, сметал карандашную стружку и особенно тщательно – прятал блокнот с набросками. В рабочее время я пытался сбежать от чужого бездельного внимания, наводя порядок на столе или рисуя в блокноте. Последнее расслабляло и отвлекало гораздо больше, но все – особенно девушки в вердепомовых юбках – почему-то шумно восторгались моим умением держать в руках карандаш.
– У вас точно талант! – охали они и слегка касались щек кончиками пальцев. – Вам повезло, что природа вас так наградила! Я вот не понимаю: как можно так красиво рисовать? У меня, например, никогда бы так не получилось. Хотя я всегда хотела научиться.
Знали бы они, эти воздыхательницы, сколько времени мне понадобилось, чтобы сделать на бумаге мою первую ровную линию, первую плавную штриховку, и наконец, нарисовать первое геометрическое тело, не говоря уже о простецкой композиции? Я понимал, все это пустая болтовня. Захотели бы – научились, и, заглядывая через плечо ко мне в блокнот, отчетливо видели бы слишком резкую и неоднородную или недостаточно плавную тень. И именно это создание окружающими лживо доброжелательной картинки, не имеющей в себе ни малейшей детали, которая несла в себе хоть какой-то смысл, значительно раздражало меня.
Подбирая укатившуюся под ящик ручку, я согнулся в неудобную и наверняка еще и смешную позу, судя по подавленному смешку со стороны. Я раздражен, я хочу скорее отсюда выбраться, мне неприятно внимание обладательницы туфель на каблуках амарантово-пурпурного цвета, которая неприятно усмехнулась. Вдруг зазвонил мой телефон. Как в проходных комедиях, прежде чем неуклюже выбраться с долгожданной ручкой, я стукнулся головой о днище стола. Я как можно быстрее взял трубку, параллельно ругая себя за невыключенную громкость.
– Алло, это Катя.
Неожиданно. Обычно мы с сестрой даже не переписывались, что уж говорить о звонках, особенно не в праздники: то ли я боялся Катю из-за резкого, яркого, немного бунтарского в подростковом возрасте характера, то ли она меня – из-за моей неприступной, отстраненной, со стороны холодной, но на самом деле боязливой манеры общения.
– Слушаю, – резко, но тихо ответил я.
На другом конце провода послышалось сопение, затем – тяжелое, прерывистое дыхание. Я хотел было возмутиться, сказать, что тороплюсь и она меня отвлекает априори бессмысленным ожиданием, но поток моих претензий прервала неожиданная реплика, такая же, как сам звонок.
– Я беременна.
Я осекся. Возникшее после удара о стол потемнение в голове, сопровождаемое легким, но назойливым давлением на виски́, постепенно рассеивалось. Такое у меня обычно сопровождается белым шумом в ушах, и я могу услышать в нем пару каких-нибудь бессвязных слов, но чтоб вот так… Я оглянулся. Обладательницы амарантово-пурпурных туфель нигде не было. Может, послышалось?
– Что? – переспросил я.
– Четыре положительных теста.
Мне не послышалось.
– И ты первый, кто об этом узнал, – с некоторым сожалением выдохнула Катя.
Я удивился.
– И почему я?
– Твой номер первым оказался в избранных контактах.
По ту сторону трубки послышался всхлип и нервный смешок, от чего меня передернуло. Не люблю, когда плачут или насмехаются. Сразу кажется, что это контрастное чувство возникает в человеке из-за моего поведения и мне надо срочно что-то предпринять.
– Что ж, – начал было я, не зная, что сказать. – Тебя поздравить?
– Придурок, – беззлобно усмехнулась Катя. – Мне только исполнилось восемнадцать, я поступила в универ…
Темнота в моей голове окончательно рассеялась, шум прекратился, и мы с сестрой замолчали. За Катю я не переживал: ни в хорошем, ни в плохом смысле. Она взрослая, так что сама разберется, что ей делать со своей жизнью. Я в любом случае не собираюсь принимать в этом никакого участия.
Каждый был в своих мыслях: я сфокусировался на пакетах и том, как мне ехать со всем этим домой, Катя думала о чем-то своем.
– И, несмотря на это, – она посерьезнела, – я собираюсь оставить ребенка.
– Хорошо, – снисходительно-одобряюще ответил я.
Было слышно, как Катя ерзает, шурша одеждой:
– Только маме об этом не говори. Она будет против.
Я пересчитывал папки, сложенные в пакет ровной стопкой. Должно быть шесть.
Катя вздохнула и с надеждой произнесла:
– Надеюсь, ты меня услышал.
И положила трубку.
Я сунул телефон в карман джинсов, накинул на себя куртку, подхватил сумки и поспешно, большими шагами в черных берцах на один носок, вышел из конторы.
Небо стало на пару оттенков светлее, и деревья на его фоне смотрелись теперь выразительнее. Своими тонкими веточками и массивными сучьями они то расползались неровным пятном, то резали острыми углами плотную пелену облаков. Из-за уличного света, усиливающегося отблесками полурастаявших снежных горок, казалось, что вывески магазинов и кафешек горят чуть менее зазывающе и поэтому почти не режут глаза. Все подсвечивается мягкими, приглушенными солнечными лучами и подстраивается под одну цветовую гамму, создавая приятное сочетание холодных синих, серых, зеленых переливающихся оттенков. На потрескавшемся асфальте цвета серой умбры – талая лужа. Я осторожно, но уверенно ступил в нее, и от моих шагов по всей поверхности воды пошла крупная рябь, которая невысокими волнами растворялась у кромки, в асфальтной крошке. Челка попала мне в глаза, защекотала ресницы, и я, не найдя сухого места, куда можно было бы поставить сумки, с ребяческим разочарованием шагнул в сторону, к лавочке, чтобы освободить руки.
Холодный ветер зашевелил темные пятна деревьев, обдал свежестью и заставил меня поежиться. Я застегнул куртку, взял сумки и направился к автобусной остановке. Отрезвляющий поток воздуха прояснил мысли и развеял пугающие представления о будущем, которые больше уже казались глупыми и надуманными. Да, я не совсем знал, куда меня может занести судьба. Впервые в жизни меня переполняла решимость совершить шаг над пропастью и на протяжении всего пути бороться до последней капли надежды.