Рождество 1942 года было трудным. Гулкая, тёмная ночь стояла в Ленинграде накануне этого Великого праздника. В дни страшной блокады многие советские люди, до этого не признавшие свою исконную православную веру, молились Спасителю о мире.
Алёшка только что вернулся с улицы домой. Им с мамой повезло, что они жили именно в этом крепком доме, он пока ещё держался, хоть другие дома по соседству часто разрушались и трескались от одиночных взрывов и канонады. Комната была пустой и холодной. Всё, что можно было продать, картины, статуэтки, красивую одежду и украшения, мама давно продала или выменяла на еду, осталась только маленькая деревянная иконка, которую подарила им перед отъездом в эвакуацию соседка тётя Маша.
- Береги эту иконку, а она будет беречь тебя, – сказала она Алёше перед расставанием.
Ночь всё сильнее сгущалась за окнами, изредка яркие лучи прожекторов пронзали бездонную темноту чёрного неба. Алёшке стало страшно. Он сидел на кровати, закутанный в одеяло, как нахохлившийся, маленький воробышек и тихонько плакал, совсем-совсем тихонько, чтобы не разбудить спящую сестру Наташу.
Алёшке недавно исполнилось шесть лет, а Наташе ещё всего два года, и по сравнению с ней, он считался взрослым. Но всё равно шесть лет – это слишком мало для того, чтобы сидеть вечером в пустой, тёмной квартире и ждать маму, которая уже должна была давно прийти, но почему-то не приходила.
В этот день у Лёши всё складывалось довольно неплохо. С раннего утра он принёс воды из проруби на реке. С того момента, как испортился водопровод, это стало его основной обязанностью. Два железных бидона по два литра каждый, один – в правой руке, другой – в левой.
- Это тебе вместо физкультуры, – подбадривала Алёшку мать.
Сегодня он сходил за водой три раза, был в настроении, да и очередь к проруби была небольшая, он даже замёрзнуть не успел, пока стоял в ней. Ещё одна старенькая бабуся подарила ему два кусочка сахара за то, что он помог зачерпнуть ей воды в ведёрко. Сахар Алёшка завернул в тряпочку и ждал, когда проснётся Наташа, чтобы поделиться с ней и потом вместе за компанию съесть эти кусочки.
Воду из бидонов он сливал в эмалированный бак, который стоял возле печки-буржуйки. Кипятить чайник не стал, для этого нужно разжигать печку, поэтому лучше дождаться маму, у неё ловчее получается. Хотя, Лёша тоже умеет. Может, всё-таки разжечь огонь? Мама вернётся, а он уже и чайник вскипятил.
Взгляд Алёши остановился на книгах, сложенных аккуратными стопками в углу. Большой книжный шкаф, в котором они раньше хранились, давно разломали на дрова и щепки, чтобы ими топить печку. Книги тоже используются на растопку. А что делать? Греться-то надо.
Это тётя Маша, уезжая в эвакуацию, отдала им свой книжный шкаф вместе со всеми книгами.
- Пригодится, – сказала она, – Среди этих книг есть очень ценные.
Самые ценные книги мама старалась беречь, в надежде, что блокада закончится ещё до того, как их придётся сжечь. Но Лёша на это не надеялся и думал, что рано или поздно даже самые ценные книги постигнет та же участь, что и остальные.
Тётя Маша – их соседка по коммуналке и его, Алёши, крёстная мать. Когда он только родился, тётя Маша и бабушка Мира отнесли его тайком от матери в храм и покрестили. Потом, когда мама узнала об этом, то очень сердилась на них и говорила, что они её опозорили перед советским обществом, что они плохо сделали, потому что Бога нет. Бабушка и тётя Маша переглядывались, посмеиваясь над мамой. Что теперь толку бушевать? Дело сделано, крестины состоялись.
Коммунальная квартира, в которой они жили и живут сейчас, была не так большая, как очень шумная. Десять детей приблизительно одного и того же возраста ежедневно носились по длинному коридору. В какие только игры они ни играли, и в лапту, и в прятки, и в множество других. У самой тёти Маши детей не было, хотя она их очень любила. Алёшка частенько забегал к ней в комнату, и тогда она рассказывала ему интересные истории, и про Моисея, который сорок лет водил свой народ по пустыне, и про мудрого царя Соломона, и, конечно же, про Иисуса Христа.
Лёшка поёжился от холода и вдруг вспомнил мягкий голос тёти Маши и сладкий запах ладана от её рук. В комнате соседки висели и стояли иконы, освящённые негасимой лампадкой. От этих воспоминаний ему вдруг стало теплее и спокойнее на душе, и он перестал плакать.
Входная дверь стукнула.
- Мама! – крикнул Алёша и вскочил на ноги.
В комнату, шатаясь от усталости, вошла Катерина, мама Лёшки. Она стряхнула с себя снег и уселась на кровать рядом с сыном. Только теперь Лёшка заметил, что на глазах у мамы блестят слёзы.
- Мамочка, мы кушать хотим, – сказал он.
Она поморщилась от его слов, как от зубной боли.
- Сынок, у меня хлебные карточки украли, помощи ждать неоткуда, теперь мы умрём, – сказала она и уронила голову на руки.
Алёшка сперва не понял, потом понемногу до него стал доходить смысл её слов.
- Мамочка, не плачь, – прошептал он и погладил её по волосам.
- Ты только не бойся, – Катерина всхлипнула, – Мы растопим печку, и будем лежать все вместе на кровати и экономить силы. А потом уснём и не проснёмся, как бабушка.
Щёки Катерины пылали, глаза блестели, у неё начиналась истерика.
- Мама, а давай помолимся, Бог услышит нашу молитву и поможет, – вдруг сказал Лёша.
- Молиться? – крикнула мать – Кому? Тому, кто допустил всё это? Тому, который забрал у нас твоих папу и бабушку? Не могу, не хочу!
Она упала на кровать и зарыдала.
Лёша снял со стены иконку и вышел в коридор. Осторожно держась за стены, чтобы не упасть от голода, он добрался до комнаты тёти Маши и вошёл внутрь. Там тоже было темно и ещё пахло нежилым помещением.
Лёшка поставил маленькую иконку на подоконник и стал читать «Отче Наш», как учила тётя Маша. Как ни странно, слова молитвы принесли ему успокоение, и он даже уснул в пустой комнате прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Ему приснилась тётя Маша, и он сказал ей, как жаль, что он не выучил никаких других молитв, кроме «Отче наш», и она ему ответила, что к Богу можно обращаться и так, простыми словами чисто от себя.
После её слов Лёша проснулся и решил вернуться к маме, а то она, наверное, уже его ищет. Перед уходом он ещё раз встал на колени и попросил простыми словами:
- Боженька, пошли нам, пожалуйста, немного еды, какой-нибудь, все равно какой. И не сердись, пожалуйста, на маму, что она не хочет молиться. Спаси нас, Господи!
Вдруг дверь скрипнула, и Лёша увидел свет, плывущий по воздуху. Он не сразу сообразил, что это Катерина пришла сюда с горящей свечой в руках. Она встала на колени рядом с Алёшкой и зашептала молитву. Он и не знал, что его мать знает такую длинную молитву наизусть, но стал повторять за ней слово в слово. Они молились долго, может, час, может, два, хотя, вполне возможно, что прошло всего лишь несколько минут, Алёша не понимал в этот момент времени.
- Пойдём кушать, – сказала Катерина.
- Но… – Лёша вопросительно посмотрел на мать.
- Ты ушёл, а я решила растопить печку, полезл5а за бумагой для растопки и нашла в куче книг мешок гороха и два пакета гречневой крупы, – зашептала она, – Не знаю, может, это бабушка спрятала на чёрный день, но теперь мы доживём до следующего месяца точно.
- Я просил у Бога помочь, и ОН помог, – закивал Лёша.
- Кто знает, – задумчиво сказала Катерина, – Может ОН и услышал твою молитву.
Рука об руку они вышли из тёмной комнаты. Когда они пришли к себе, Катерина сварила гречневую кашу с горохом, и это была самая вкусная каша в жизни Лёши.
Комната уже не казалась ему пустой и страшной, потому что в его душе горел свет Веры и Любви, и не было для него ничего прекраснее в этом мире.