Начало истории здесь:
Предыдущая глава здесь:
Сгущающаяся осенняя ночь была сырой, но безветренной. В любом случае, она притаилась там, за окном. А здесь, в тепле и уюте не было нужды пенять на непогоду, можно было разговаривать, не кутаясь в плащ, или молчать, глядя как тихо мерцают подвижные огоньки на фитилях свечей. Пахло миртом: с этим ароматом я уже вполне обвыкся. Сложный и тонкий, он неизменно настраивал возвышенный лад. И чем-то даже напоминал мне запах космоса.
Немного подумав, я решил, что сегодня начать разговор стоит с самого что ни на есть начала. Начала начал. Почему нет? Для людей ведь это до сих пор загадка. А вот мы давно уже её разгадали. Может, зря: разоблачённое чудо становится рутиной. Всё что нам оставалось теперь – так это проработать детали.
«..Сомнения – пасынки чувств. Страх неизменно порождает тревогу, подрывая веру в возможности вашей же собственной воли. А ведь Волей, ничем иным, созидаются миры. В потенциале вы тоже на такое способны. Вполне: большое дерево начинается с маленького ростка. Не все, конечно, ростки приживаются, не каждый приносит плод. И тем не менее. То, что в вашей метафизической и эсхатологической терминологии зовётся, к примеру, Богом – лишь проявленная ипостась всё той же сокровенной силы, воплощение Воли в действии, её дыхание. Вдох. И из небытия на свет является творящая длань божья: Всеотец, Демиург, первичная сингулярность – как угодно. Наименованья не столь уж важны».
Да уж, не важны, ну, конечно. Тут я дал маху. Не из-за них ли, этих вот самых «неважных» наименований, здесь, на Земле, было пролито столько крови? А сколько прольётся ещё? Исчислять её наперёд, литрами ли, галлонами, какой иной мерой мне не хотелось. Потому я невозмутимо продолжил: «Изначальная Воля лишена формы и очертания. Она не имеет ни чётко обозначенных границ, ни определений, которыми можно было бы доподлинно её описать. Однако, подобно светилу, что озаряет обращающиеся вкруг него небесные тела, так и дыхание Воли осеняет мир материи, высвечивая контуры сокрытых во тьме предметов. Перекрещивающиеся на светочувствительной плёнке хаоса лучи, создающие многослойную голограмму...»
Дискурс на уровне «Эйдосов» Платона. Однако ж он поболее моего преуспел в толкованиях. Вот только античный философ домысливал и предполагал, а я знал, но объяснять мне доселе не приходилось. Однако, с этим непростым по первости навыком я неплохо, как мне казалось, освоился. Ещё более того нравилось мне, что меня слушают. За такую трепетную чуткость я готов был выболтать как на духу все без исключения тайны мирозданья, только тайн-то хватало с лихвой, а жизнь людская до обидного коротка. Ну, что успеется, как говорится.
Вероятно, если бы я вел задушевные беседы с учёным, то избрал бы иные термины и подходы, но я говорил с магом. Со специализацией собеседника как-никак приходилось считаться, больше выходило толка. Суть-то всё одно не менялась. Увы, но слова во все времена вводили род людской в заблуждения и соблазны. Порой даже брошенные случайно, они изменяли мир: в разные уста одно и тоже слово вложишь, и сыграет оно по-разному. Скажет то дурак или мудрец. Правитель или полководец. Непросто тут придётся, чуялось мне, так как слова для меня были в новинку.
Этажом выше послышались шум и крики. Ничего криминального, просто семейная ссора. Я прислушался. Не к обидным высказываниям и попрёкам, люди горазды бросаться ими как придётся, но к эмоциям. Они ярко вспыхивали аляповатыми пятнами, звенели и дребезжали, накалялись до красна и обращались в лёд. Это было уродливо и.. прекрасно. Когда я вовсю увлёкся нечаянным представлением, всё стихло так же внезапно, как и началось. Стало даже обидно. Я только начал входить во вкус и всё. Финита.
Будто ничего не произошло, я продолжил: «..Ах, да, я до сих пор не уточнил, что материя бывает различна. Даже такой невесомой и тонкой, что её практически невозможно ощутить. Эфир – мистическая связующая среда, квинтэссенция, уловить и познать которую тщились средневековые алхимики и учёные мужи – тоже разновидность материи, только несколько иной, не определившейся. Будто стволовые клетки ваших тел или же слой серебра на фотоплёнке. Это и есть тот самый искомый издревле потенциал созидания. Кладовая всех форм и всех, без исключения, свойств. Так называемое нулевое поле, говоря языком современности».
Ничего, – про себя прикинул я, – скоро и до эфира доберутся. Бозон Хиггса тоже казался им чем-то недостижимо-фантастическим, и вот он, поглядите-ка, попался. Остальное, стало быть, не за горами. А вот к добру ли, к худу… Время покажет.
«Возможно, я не скажу ничего нового, но и фундаментальные истины просты, как букварь, и в том их надёжность в качестве опорных столпов мирозданья: наравне с.. сознанием, материя неуничтожима и.. вечна? Хм… Такая своеобразная суперсимметрия. По большому счёту их вообще сложно отделить друг от друга. Как невозможно обособить пространство и время. Впрочем, ты и сам знаешь. Жаль, приходится использовать этот эзопов язык, – вздохнул я, – стыкуя несметное множество слов в бесконечные рельсы логических цепочек, всегда сходящихся за горизонтом в одну единственную точку: сколько бы фраз и составленных из них предложений я сейчас не сказал, а, я уверен, что скажу их немало, для таких живых существ, как вы, есть лишь один достоверный способ постижения: личное переживание, то, что нельзя позаимствовать ни у кого другого».
Я сделал многозначительную паузу. «Пожалуй, ваше же пресловутое «Азъ есмъ».. выражает вышеупомянутый способ наиболее полно. Увы, речь в целом – несовершенный отпрыск чувственного восприятия. Попытка осмыслить и привести переживания в систему, доступную для понимания других. Говоря по существу, каждое слово – вовсе не универсальная характеристика, а, скорее, усреднённый жизненный опыт. Ну, а для описания чего-то абстрактного, не доступного пяти вашим органам чувств, и вовсе приходится использовать довольно затейливые аллегории, отождествляя явления бестелесные с материальными формами».
Я снова вздохнул. Везде свои издержки.
«..Однако, такой вот вынужденный символизм делает полёт мысли несколько приземлённым. Любая записанная формула, любой начертанный знак. Удобно, для вас, но неомрачённые истины обитают лишь вне выражения в формах. Там, откуда я родом мы обменивались информацией друг с другом иначе, без посредничества речевых конструкций. Наше общение строилось преимущественно на ментально-образном способе передачи данных – фактическом виденье. Можно сказать, мы видели глазами и слышали ушами друг друга, что полностью исключало всякое недопонимание между нами. Аппроксимировать чужой опыт на собственную насущность, как вы это проделываете ежедневно, нам не приходилось точно».
Мне вдруг показалось, что я слишком увлёкся, с головой погрузившись в туманный монолог и напрочь забыв притом о своём молчаливом собеседнике, покорном моей отвлечённой демагогии. Впрочем, невзирая на это, Мигель (в миру Михаил) жадно ловил каждое слово, пускай, все эти так называемые «откровения» были порядочно избитыми, словно исхоженные ступени древнего храма, затёртые бесконечной вереницей паломников, алчущих по сути-то утешения и покоя меж нескончаемых тягот собственных странствий. И все они где-то да искали Бога: в горах, пустынях, на поле брани, в застенках монастырей. А Он тем временем никуда и ниоткуда не уходил. Просто никто не ожидал увидеть Его таким – и потому поиски продолжались. Бестелесный Закон, знаете ли, мало кого прельщает. Все жаждут подобия. Как объяснить, что подобие – в вас, а не в Нём? Вы – подобны, и звёзды в небе и трава в поле, а Он не обязан.
Несмотря на то, что в своих рассужденьях я часто был беспомощен, имея иной опыт бытности, на бледном лице юноши, внемлющему моим пространным речам, отражалась предельная сосредоточенность. А в его почти бесцветных голубых глазах, аккуратно опоясанных по самому контуру радужки сапфировой каймой, дробился рассеянный свет, разбегаясь сотнями сверкающих бликов, похожих на отблески солнца, пляшущие на поверхности бездонного озера. Откровенно говоря, эти глаза казались мне не вполне.. людскими, внушая смутную тревогу. Однако я не находил объективных причин для беспокойства и старался не обращать внимания на свои неясные предчувствия.
Немного помолчав и прочертив когтями на столешнице несколько перекрёстных линий и дугу, тем самым почти закончив начатую ранее формулу, я рассеянно продолжил: «..Капля, лишь отделённая от волны, бушующей над зевом морским, имеет границу и оболочку, и положение в пространстве. В пучине морской она вездесуща, ей ведомы все таинства глубин. Лишь краткие вздохи божественной Воли порождают мириады искрящихся брызг. Но даже сама мельчайшая капелька, крохотная частичка хранит в себе память целого Океана…»
Продолжение здесь: