Развлечения
Как я уже говорила, развлечений извне в те времена, 60-70 годы Двадцатого века, в деревне практически не было.
В нашей избе был проигрыватель, к нему несколько пластинок. Я помню песню Лидии Руслановой "Валенки" и Эдиту Пьеху с шедевром "Манжерок". Эти песни я до сих пор могу воспроизвести дословно и с оригинальной интонацией исполнительниц. В проигрывателе можно было еще включить радио и искать интересную радиоволну. Волны были разные, на разных языках, шипение между ними завораживало и намекало на огромность пространства, пересекаемого невидимыми звуками. Скоротать дождливый вечерок было неплохо, но ведь вечеров в неделе семь! Приходилось придумывать разные занятия.
Дедушка холодным вечером любил зажечь подтопок в нашей большой печи, у нас маленькая печурка называлась голландкой. Голландка была хороша тем, что двух полен было достаточно для яркого горячего огня.
- Ну что, дочка, два полешка кинем? - спрашивал дед.
- Кинем, деда! - я всегда была "за".
Мне нравилось смотреть в огонь за приоткрытой железной дверкой печурки. Огонь был оранжевым, местами белым, и мне он казался живым. Огонь возникал из ниоткуда, змеился из под полена, потом охватывал его прлностью и плясал свою пляску , создавая красивейшие фигуры и образы. Я видела в печке и огненных людей, и зверей, и фантастические узоры. Всё это сопровождалось треском поленьев, теплом, идущим от печки, и тем особенным запахом горящего дерева, который в малых количествах придаёт уют человеческому жилью, манит глядеть в огонь и протягивать к нему руки.
Когда на улице было тепло и нужды подтапливать не возникало, мы выходили на улицу, смотреть закат. Дом наш стоял на высоком пригорке, выше соседских домов, окнами на запад. Закат с такой удобной локации был виден изумительно. В нашей лесной деревне, солнце, конечно, погружалось в лес. И красив был не сам солнечный диск, а окрашенные последними лучами окружающие его разнообразные облака. Для такой выдумщицы, как я, небо в эти моменты оживало, становилось густонаселённым и вело свой нескончаемый рассказ о драконах, о стариках с бородами, о руках, тянущихся к тонким силуэтам красавиц, об оленях , лошадях, собаках, птицах и многих, многих других, перетекающих из одной фигуры в другую.
Отсмотрев небесную сказку, мы с дедой шли ложиться спать. И вот тут наступало моё любимое занятие дня - деда рассказывал мне сказку. Мы лежали в темной нежилой избе на деревянной кровати под пологом. Матрас на ней был набит свежим сеном, оно приятно шуршало и успокаивающе пахло луговыми травами, обязательно вплетая в тонкий аромат сладких трав горькую нотку полыни. Над кроватью был полог, большой и белый, как парус. Дедушка рассказывал, а я видела на просторном полотне полога, как на киноэкране, происходящие в его сказках события.
Сказки дедушки были двух категорий. Первая категория - рассказы о царях, Петре Первом и Екатерине Второй. Называть их Великими в то время было не принято, но дедушка рассказывал о них с неизменным уважением. Причём истории дедушкиных сказок никогда не происходили в царских палатах или залах заседаний. Нет, цари бесконечно ездили по стране и разговаривали с простым народом. А народ в лице отставного солдата или мужика из деревни, неизменно оказывался ловок, остроумен и шустр. Царей свой народ также неизменно восхищал и они с удовольствием награждали бойких солдат и мудрых крестьян крупными денежными купюрами.
Начинались эти сказки фразой "Проезжал как то царь Пётр Первый по большой дороге... "
Удивительно, но однажды, уже взрослой, я нашла книжку с этими сказками. Прочитала, вспомнила дедушку, и затеряла книжку, не сохранив в памяти среди других произведений название и автора сказок.
А второй тип сказок дедушки был о нём самом, о его походах по окружающим деревню лесам и разнообразных приключениях, происходивших с ним или с обитателями лесов.
Начиналась эта серия так: "Пошёл я на Оферово... "
Иногда дедушка засыпал посреди сказки, но пытливая любознательная внученька тормошила и будила сказочника, не давая бросить сказку неоконченной.
- Деда, деда, что дальше было? Расскажи! - уснуть ему не удавалось.
- А где я остановился, доченька? - нить повествования надо было восстановить.
- А ты от Оферова сходил на Ватагино и пошёл на Шалимово, деда, - я вела строгий учёт дедушкиным похождениям.
- Ну да, ну да... Иду, значит, я на Шалимово , - дедушке всегда было чем продолжить рассказ, деревенек в округе было много, а под каждым деревом жила своя сказка, если дать себе труд её рассмотреть.
Моя мама рассказывала, что когда они были маленькими, дедушка, их папа, регулярно читал им вечером книги, сидя под единственной в избе круглой лампочкой без абажура. Для неё те вечера были столь же волшебными, как для меня вечера с устными рассказами дедушки.
Спала я вместе с дедушкой и слушала его сказки лет до двенадцати, до того не менее волшебного времени, когда девочка начинает превращаться в девушку, осознаёт себя отличным от мужчин существом, и стесняется даже любимого дедушку преклонных лет.
Мне было грустно без дедушкиных сказок, но я выросла, стала самостоятельной, и на место сказок пришли столь же увлекающие меня книги. И вот здесь деревня сделала мне ещё один щедрый подарок! Библиотека! В нашем сельсовете была роскошная библиотека, практически не востребованная деревенским населением. Старшее поколение, ровесники дедушки, были малограмотны. То, что деда закончил четыре класса, было невероятным жизненным успехом. Видимо, священник, любовник его матери, брал маленького умного пасынка в церковно-приходскую школу. А остальных детей родители их в школу не отпускали. Помню, что бабушка так и говорила : -Тятенька не пустил меня в школу то..
Так было у многих, поэтому книг деревенские старики не читали.
Люди среднего поколения работали в совхозе, в реальном секторе жизни, им было не до чтения. А детей в нашей деревне было мало, да и те летом предпочитали гонять по просторам, а не корпеть над книжкой. В отличие от меня, для которой книги открывали неведомый прекрасный манящий мир дальних стран, синих морей, страстной любви и жгучей ненависти. В прохладе библиотеки меня оставляли одну на часы. Библиотекарша, простая толстая деревенская тётка, была занята огородом, скотиной, хозяйством. Она приветливо открывала мне дверь, улыбалась и говорила:
- Ну, Лена, как выберешь книжку, запиши в формуляр и запри замок обязательно!
Выбрать домой разрешалось только две книжки, а мне хотелось забрать с собой десяток! Поэтому я присаживалась на нижнюю полку одного из высоких деревянных стеллажей, брала наугад книгу и прочитывала начало и конец, стараясь выбрать домой самые интересные произведения. Никто не следил за моей нравственностью, не запрещал брать "взрослые " книги. В тишине деревенской библиотеки я прочитала всего Мопассана, он был запретен для моего возраста в городе. Любовь его героев, страстная и запретная, волновала моё сердце. Я прочитала Гюго, Дюма и Дрюона. Французские короли были знакомы мне, как близкие родственники, я точно знала кто, когда и почему на ком женился, кого родил и от кого. Оноре де Бальзак посвятил меня в тайны и интриги французского света и полусвета, ослепил блеском драгоценностей на обнажённых плечах роскошных красавиц.
Открытием и любовью моей жизни стал великий Джек Лондон. Его портрет долго хранился в моей заветной тетрадке, а его герой Элам Харниш как будто шагнул в мою юность прямо с северной снежной тропы, в заиндевелой от мороза меховой куртке и унтах, взглянул серыми глазами и крикнул :"Время не ждёт! ". Я прочитала Артура Конан Дойля и Эдгара Алана По, я расследовала преступления вместе с Шерлоком Холмсом и наблюдала падение дома Эшеров среди серых английских болот. Американец Теодор Драйзер рассказал мне о предательстве любви ради капитала, а грустный сиделец О'Генри легко и весело доказал, что миром правит добро, и всё и всегда оканчивается хорошо, надо только твёрдо верить в волшебство жизни.
Русских писателей я в деревне почти не читала, их время приходило зимой, в городе, как официальных и признанных властителей дум, в деревне я знакомилась с запретными иностранцами.
Только с одним из русских писателей не могла я расстаться даже на небольшое время, и имя ему Александр Грин. Его "Бегущая по волнам" тревожила, волновала и звала меня всегда, как его самого звало Несбывшееся, уводя от серой реальности в волшебный разноцветный мир смелых отважных людей, плывущих по синему морю под белым или алым парусом навстречу счастью и любви. И счастье непременно будет, и любовь непременно придёт, огромная и настоящая, заполняющая собой всю Вселенную человеческой Души, и возникнет в далёкой дали и позовёт, и притянет к себе волшебный Зурбаган, белый город на жёлтых скалах у самого синего моря.
Понятно же теперь, откуда взял начало мой неиссякаемый романтизм? Да, оттуда, из прохладной торжественно-строгой деревенской пустынной библиотеки, из прекрасных лет моего детства и юности среди светлых лесов Нижегородской губернии. И всё в моей жизни случилось так, как в любимых книгах, в истории которых я истово верила всю жизнь. И пришла настоящая, огромная любовь, и шагнул ко мне, как будто со страниц героической саги, смелый капитан, и увёз с собой, в дальние страны к невероятным людям и приключениям.
И материализовался, и позвал, и притянул к себе Зурбаган-Севастополь, где и пишу я строки этой повести под неумолчный шум черноморской волны.
Кстати, дома я любила читать библиотечные книжки не за столом и не на стуле, я забиралась с книжкой на крышу. Сначала надо влезть на двор по приставной лестнице, потом перебежать по железной крыше двора, а потом подняться по доске с перекладинами, лежащей на шиферной крыше избы. Крыша была четырёхскатная, пологая, нестрашная для меня. Я усаживалась на конёк и, прежде чем уткнуться в книгу, озирала знакомые окрестности. С крыши видна была улица, на которой практически ничего не происходило, и дальние поля, по которым иногда ехали машины, но чаще бежали тени от проплывающих низко облаков. В хорошую погоду были видны силуэты домов Балахны, трубы ГоГРЭСа, и на горизонте туманным пятном возникал промышленный Горький, мой родной и любимый город.
Но, как бы ни любила я читать и мечтать, ничто человеческое, а тем более, женское, было мне не чуждо. Человеческое выражалось в том, что с крыши было удобно пострелять из резинки, завязанной на два пальца, по чужим кошкам , неосмотрительно приблизившимся к нашему усаду, или курам, контрабандно пробравшимся в запретный для них огород. Кошки не давали себя подстрелить, шестым чувством ощущали летящую проволочку-пульку. Мне удавалось только полюбоваться высоким прыжком гибкого кошачьего тела и изящным пируэтом в воздухе, ловко уносящим его исполнителя с глаз моих долой, за надёжный куст или забор. А вот глупые куры так увлекались разграблением огорода, в который им удалось проникнуть, как лазутчикам в осаждённый город , что расстрел с высоты был для них неожиданным и болезненным. Курица, в которую попадала меткая пуля, подпрыгивала на месте, хлопала крыльями и орала дурным голосом, убегая из огорода. Её товарки недоуменно поднимали головы, но оставались на месте преступления, продолжая рыть землю крепкими когтистыми лапами и не ожидая подвоха. Но я, как Фемида, была неумолима и неутомима, глаз мой был верен, а рука тверда. Возмездие настигало каждую разбойницу и заставляло ретироваться из огорода, унося ноги, взлетев над забором, и громко возмущаясь отлучением от мягкой вскопанной земли и сладких корнеплодов в ней. Оглядев подвластную мне территорию и убедившись в её неприкосновенности, я с чувством удовлетворения и выполненного долга погружалась в чтение.
А мое женское выражалось во всепоглощающей игре в куклы, которой я с упоением предавалась вплоть до десятого класса, когда подружки мои уже вовсю увлекались выросшими за лето одноклассниками.
Первых кукол в деревне мне шила бабушка. Процесс был небыстрым, ей надо было завершить хозяйственные дела, наговориться с подружками у колодца, дать наряд-задание дедушке, выбрать время и начать подготовку к изготовлению куклы.
Пока бабушка собиралась, я маялась. Мне не гулялось, не игралось, не елось и не пилось. Я ждала, следуя за бабушкой по пятам, молча заглядывая ей в глаза. Долго такого преследования она не выдерживала.
- Ох, надоеда. Куклу хочешь. Ну давай уже, сошьем.
Бабушка отрезала кусок старой белой простыни, ставила на стол швейную машинку, подложив под неё старое одеялко, и приступала к священноднействию.
Вначале шилось тельце куклы. Из простыни сшивался брусочек, набивался тряпками и перетягивался посередине ниткой. Это было туловище и голова. Потом сшивались брусочки потоньше и подлиннее, это были руки и ноги куклы. Потом они пришивались в нужных местах к туловищу. На голову пришивались пакля, она распределялась красивыми волнами, обрамляя пока еще пустое лицо куклы.
Бабушка брала химический карандаш, муслякала его губами и не спеша приступала к художественному оформлению образа - рисовала глаза и рот. Нос тряпичной кукле не полагался. Нарисовав распахнутые глаза с ресницами в пол-лица и улыбающийся рот с пухлыми губками, бабушка любовалась куклой, отставив руку подальше от глаз. Осознав, кто получился, бабуся начинала подбирать лоскутки для изготовления наряда куклы. Она прикладывала лоскуток к лицу куклы, смотрела, брала другой, компоновала.
Наконец, выбрав тот цвет и фактуру, которые, по её мнению наиболее подходили голенькой новенькой кукле, бабушка шила одежки. Одежки шились с выдумкой, с фасоном, с рюшечками и вставочками. Даже настоящие пуговицы могла волшебница - бабушка пришить на кофточку кукле и сделать к ним накладные красивые петельки.
Стоит ли говорить, что я наблюдала весь процесс затаив дыхание и оберегая бабушку от любых посягательств отвлечь её внимание. А бабушка даже на куклины ножки шила специальные башмачки, обычно красные, почему то.
Закончив, бабушка одевала куклу, и начинала критически её рассматривать, поправляя одежку и подстригая торчащие нитки. Признав куклу годной к передаче в эксплуатацию, бабушка протягивала мне улыбающуюся , кудрявую, хорошо одетую красавицу, и удовлетворённо произносила:
- На, девчонка, играй!
Восторгу моему не было предела! Я бережно принимала куклу, несла её на руках в выделенный закуток избы, где начинала приятные хлопоты по устройству жилья для куклы, изготовлению кроватки, диванчика, столика и придумывания ей имени.
Конечно, по сравнению с фабричными пластмассовыми красавицами, особенно немецкими, гэдээровскими, бабушкины самодельные куклы выглядели убогими, да такими и были. Но играла я ими взахлёб, хранила их , любила и сама шила им дополнительную наивную одежку.
И каким же теплом всю мою жизнь наполняют меня воспоминания о той любви, которую несли в себе сшитые для меня тряпичные куклы моего детства. Так же, как дедушкины сказки , мамины колыбельные и папины подарки из командировок, образуют они тот стержень переданной мне любви, который благословляет и хранит и меня, и моих детей в бурном море современного мира, и передан будет дальше, уже нашим наследникам и потомкам.