Его настоящее имя — Алексей Куделин. Но все его знают и любят как Васю Ложкина — автора знаменитых котиков, зубастых мужиков и грозных старушек. Многие воспринимают его работы как остроумную сатиру. Сам Ложкин настаивает, что в картинах нет особого подтекста: он просто рисует действительность, выискивая в ней прекрасное. Даже в хмуром котике с топором.
«...Смотрите: не было такого, чтобы я сел и решил: «Хм, а не создать ли мне свой мир?» Он появился как-то сам по себе. Моя задача — рисовать картины. А вот они уже этот мир формируют. Всё идёт скорее от частного к общему, чем от общего к частному. То есть у меня в голове не существует особой реальности, откуда я беру картины. Наоборот, я рисую картины, и вокруг картин что-то выстраивается. Это «что-то» не статичное, оно меняется. Наверное, «набор образов» — более подходящее определение. Тем более что люди вкладывают в эти образы свои смыслы, и мир в результате получается не совсем моим.
От пугающих сюжетов перешел к более позитивным. Думаю, это возрастное. На самом деле, всё очень просто. Я же коммерческий художник. Поэтому создаю то, что продается и покупается. Сейчас никто не будет покупать страшное, все хотят каких-то позитивных картинок.
Откуда берутся идеи, проще всего сказать — с потолка. Сижу, размышляю — и вот. Никаких специальных действий не предпринимаю. Мы же не можем сказать, откуда у нас в голове берутся мысли. Из ноосферы, вероятно. В общем, как и всем людям.
Производственный план есть, но он связан не с какими-то идеями или сюжетами, а с выставочным процессом. Намечается какая-то выставка, и к ней я готовлюсь. Или делаю календарь для кого-нибудь. Составляя план, я не исхожу из намерений освоить новые горизонты. Это чисто рабочие моменты. А что касается каких-то мегапланов, фантазий... Конечно, как и любому творческому человеку, мне хочется создать величайшее произведение. Но всегда на это не хватает времени, сил, таланта, ещё чего-то. Размышляешь: вот когда-нибудь я точно сяду и напишу что-нибудь такое, что прям — эх! Типа «Последнего дня Помпеи». Или «Медного змия». Или «Явления Христа народу». Но пока так и не дошёл до этого.
Если картина простая, с одним персонажем, то пишу примерно один рабочий день. Идею родить сложнее, чем нарисовать. Рисовать — это чисто технический момент. А вот придумать... Во-первых, нужно сочинить, что рисовать. Во-вторых, реализовать идею не на холсте ещё, а на эскизе. Когда композиция и остальное готовы, то перенести всё на холст — это практически то же самое, что раскраску раскрасить. Можно уже ни о чём не думать, просто работать.
К тиражируемости искусства хорошо отношусь. У меня есть несколько работ, которые перерисовывались много раз. В этом нет ничего плохого. Это же я руками сделал, не на принтере напечатал — всё равно они отличаются. Разных размеров, цвет, может, немножко другой.
Неудачные картины я не то что убираю, а даже выбрасываю. Знаете, часто так случается: пришла в голову мысль, думаешь: о, сейчас круто сделаю! Берёшься, а в процессе понимаешь, что фигня. Смотришь и думаешь: «Какая дрянь, а?.. Ладно, отложу, денёк похожу, посмотрю, может, всё-таки не дрянь». Денёк проходит, смотришь: нет, не годится. И — на помойку.
Занятие живописью, конечно, это работа. Обычно я утром провожаю ребёнка в школу и иду в мастерскую. Раньше у меня машина была, сейчас хожу пешком. Сижу там до самого вечера. Тут ещё такой момент, что в мою работу входит не только рисование. Например, надо купить краски, убраться в мастерской, покрыть лаком картины. Упаковать их для отправки куда-то. То есть много всякого такого, помимо живописи.
В каком-то смысле любая моя картина — это элемент дизайна, даже академическая живопись. Для чего нужна картина? Чтобы её повесить на стену. В квартире, в музее, в офисе — где угодно. Она не должна валяться где-то. А раз уж она висит на стене, то, само собой, является предметом интерьера.
Люди разные покупают картины. Но в первую очередь те, у кого есть деньги, потому что это всё-таки недешёвое удовольствие. Часто заказывают картины в качестве необычного подарка — например, другу, мужу или начальнику. Заказ может быть такой: что-нибудь про любовь. Хорошо, сделаю что-нибудь про любовь. Что-нибудь про врачей. Значит, нарисую про врачей. Сейчас меня попросили нарисовать картину вообще любую, но чтобы кто-нибудь на ней был в медицинской маске. Работаю над ней. А вот если придёт человек и скажет: «Нарисуй женщину, которая идёт вдоль реки, а в руках у неё барабан, а над ней летит самолёт», то я ничего ему делать не буду. Мне не интересно рисовать чужие сюжеты.
К сожалению или к счастью, пространство для интерпретации моих картин существует. Что у человека в голове заложено, то он и видит, глядя на картины. Причём не только на мои. Но я стараюсь это пространство сужать по максимуму. Хотя не всегда это получается. Люди воспринимают по-своему — и в политическом смысле, и в экономическом. Привязывают к текущим событиям, к новостям. С другой стороны, полностью избежать влияния внешнего мира на творчество не удаётся. Я ведь тоже человек, я живу в обществе. У меня те же самые проблемы, что и у большинства моих соплеменников. У меня бывают душевные переживания, и в таком виде они выплёскиваются. Но я не держусь за актуальную повестку. Всё-таки пытаюсь освещать в картинах вечные ценности. Такие как любовь, ненависть, ревность. Похмелье... И так далее.
Как человек я, безусловно, очень сильно осуждаю разные явления в обществе. Но как художник я поступаю иначе. Некоторые думают, что я гротескным образом рисую некую сатиру. На самом деле, скорее, нет. Если это алкоголик, то у меня он будет живописным и прекрасным алкоголиком. Может, как социальное явление это не слишком хорошо, но как визуальное — очень даже здорово. Я стараюсь ничего не высмеивать и не осуждать. Опять-таки, я в своих работах особо не смеюсь. Не знаю, почему люди видят в них смешное. Я на это смотрю скорее как на красивое. Это элемент дизайна, если угодно. Нечто, что можно созерцать. Повесить на стенах и любоваться.
Мне совершенно точно не нравится, когда мои картинки используют для иллюстрации каких-нибудь статей. Получается, что я как будто выступаю соавтором. Но картины — это не иллюстрации, они сами по себе законченное произведение! Есть начало, есть конец. Они не являются частью чего-то. Я, конечно, могу проиллюстрировать текст, но тогда это уже будет совместная работа: есть автор текста, есть автор рисунка. А приделать картинку к чужому тексту, не спросив — или даже спросив, — это неправильно.
Кстати, это касается не только публикаций в прессе. Люди часто пишут: мол, я сочинил рассказ или написал стихотворение, и твои картинки идеально подошли к моему произведению. Я на это отвечаю: извини, товарищ, но мои картины сами по себе. Вот нарисуй сам и подкладывай, куда хочешь.
А человек, нарисовавший мою картину на футболке, будет молодец. Ничего не имею против. Это говорит о том, что художник популярный, и картины его популярные. С моими работами, например, татуировки делают. По-моему, это здорово.
Я работал для театра. У меня был опыт как сценографа раньше, чем как художника. В начале 2000-х рисовал задники и делал декорации для театра в городе Солнечногорске, откуда я родом. Тогда это было здорово и интересно, ни у кого не было денег, всё строилось на энтузиазме. Сейчас ситуация другая. Да и никто не предлагает. Может, если бы ко мне кто-нибудь пришёл и поговорил, что-нибудь и родилось бы.
Художник Ложкин и музыкант Ложкин: ничем концептуально не отличается друг от друга. Просто художество приносит деньги, а музыка их отнимает, причём в огромном количестве. Как чёрная дыра!
Удовольствие от художества получаю больше. Если бы было иначе, я бы этим не занимался. В этом плане я считаю себя счастливым человеком. Потому что я занимаюсь, условно говоря, любимым делом, и мне за это ещё и платят. Я люблю рисовать, умею рисовать. А то, что люди покупают картины, — так это вообще прекрасно!
Наверное, я всегда это понимал, то, что я делаю – это круто. Ещё с 90-х, когда был молодым и неопытным. Я никогда не сомневался в своём творчестве — ни в музыкальном, ни в художественном. Конечно, музыкальное совершенно непопулярно, а рисовательные опыты нравятся многим. Но я считаю, что дико крут всё равно и во всём...»
Беседовал Евгений Мельников, журнал Истра.РФ