Перемена затягивалась, и на душе у Глеба скребли кошки. Ну, собственно, не кошки, так, котята – маленькие, чёрные, с крохотными коготками-бритвочками – но царапали они совесть не хуже больших. Зря Глеб торопился, летел с пятого этажа на третий под надсадно гремевший звонок, цепляясь за перила, с оттяжкой проходя повороты. На третьем этаже, возле туалета, так врезался в какого-то мелкого пацана, что тот скривился от боли, схватился за бок. Глеб бросил на ходу: «Извини, не хотел!», но что ему эти слова…
И, выходит, зря. Он глянул на часы; прошло уже пять минут от урока, а математик Иннокентий Михалыч по-прежнему явно демонстрировал своё отсутствие. Народ шумно кучковался у задних парт – девчонки своей компанией, мальчишки своей. Глеб поправил параллельно краю стола учебник, тетрадь, ручку, вспомнил с тоской о лежащих в портфеле двух толстых томах «Графа Монте-Кристо», взятых в школьной библиотеке – нет, лучше не доставать сейчас, а то привяжутся – дай, да покажи, а про что… лучше потом, вечером, дома.
- Да ну, с тобой неинтересно! – послышался сзади звонкий голос.
Это Князь, Лёшка Князев. Он за лето вытянулся, загорел, светлые волосы стали почти белыми, карие глаза на их фоне смотрелись мягкими, шоколадными, ехидными. Первого сентября Лёшкина голова была как теннисный мячик – круглая, покрытая ровным ёжиком стриженных под машинку волос. Самые смелые девчонки то и дело подбегали погладить этот шершавый шарик; Лёшка довольно жмурился. Потом конечно, и волосы подросли, и пришли школьные заботы, но всё равно, глядя на своё отражение – нескладное, с пухлыми щеками, и вечно слетающей на лоб чёлкой – Глеб вздыхал, что никому даже в голову не придёт так его погладить. Кроме мамы, конечно, но это другое, совсем другое.
- Эй, Глебчик! – кто-то затормошил его за плечо. Он обернулся; Князь нехорошо, с усмешкой, лыбился.
- Пойдём, пробежимся по коридору, до тубзика и обратно, - сказал Лёшка. – Кто проиграет, тот кукарекнет на уроке.
Вокруг, в ожидании развлечения, столпилось человек пять. Глеб поискал подходящий ответ и неловко буркнул: - Зачем?
Князь пожал плечами.
- Ну всё равно урока нет, а так хоть кто кукарекнет.
Глеб опустил взгляд. Предложение было более чем сомнительным, как сказали бы мушкетеры. Он проигрывал и так и так – и согласившись на эту дурацкую затею, и отказавшись. Шанс обогнать Князя невелик, а проиграть, да к тому же и орать петухом на геометрии ему очень не хотелось. Кукарекающий Князь только бы выиграл в глазах окружающих, а Глеб стал бы посмешищем.
- Ну, чего молчишь? – хохотнул Лёшка. – Мысль застряла?
Глеб закусил губу, злясь на себя, на Князя, вообще на всё, чувствуя растущее внутри безумно-гадкое отчаяние. От безрассудного выбора его спасла распахнувшаяся дверь. Стремительным шагом вошёл математик, за ним – девочка, в коричневом платье, с аккуратным каре русых волос, внимательными серыми глазами.
- Так, друзья-товарищи, давайте все по местам, - капитанским тоном сказал учитель. Подождал, пока класс шумно рассядется, поправил очки. Новенькая спокойно оглядывала окружающих, и Глеб, пользуясь случаем, разглядывал её – не слишком пристально, чтобы не нарушать приличий. Первое впечатление было хорошим – аккуратное платье, носочки, туфельки; выражение лица – будто она совсем ничего не боится: ни непривычного места, ни новых знакомств, ни тридцати любопытных сверстников, смотревших на неё в упор.
- Знакомьтесь, - математик ободряюще положил руку ей на плечо. – Это Оля Блинова, ваш новый товарищ. Прошу, как говорится, любить и жаловать.
- Привет, - сказал кто-то, и девочка кивнула в ответ.
- Вот, садись пока к Савельеву, - сказал Иннокентий Михалыч и подтолкнул её к нему, к Глебу. Оля ещё раз кивнула, прошла и села рядом, тихо сказав «Привет!», доставая из сумки учебник, тетрадку, пенал. Глеб чувствовал себя мушкетером, после долгого сражения удачным выстрелом свалившим вражеское знамя, фехтовальщиком, выбившим шпагу из рук противника, старателем, нашедшим крупный золотой самородок под слоем высохшего прошлогоднего мха.
«Это ещё ничего не значит, сударь, - сказал бы Д’Артаньян, но Арамис, посмеиваясь, тут же бы его поправил. – О, нет, мой друг, значит, и очень многое».
А Глеб просто сидел и улыбался до ушей; просто радость, всего лишь предчувствие, потому что найти хорошего друга важнее, чем целую золотую жилу.
И день покатился необыкновенно хорошо. Геометрия прошла «на ура»; Иннокентий Михалыч спросил Олю какую-то ерунду, и она чётко и спокойно ответила. Глеб получил пятерку за домашку – и принял её с этаким небрежным и привычным видом. На перемене новенькую, конечно, обступили девчонки, но на русском она осталась с ним, и на литературе. А перед географией кто-то крикнул: «Оль, иди садись с нами!» и у Глеба остановилось, замерло сердце, сбилось дыхание. Девочка улыбнулась (ему!), пожала плечами: «Зачем? Мне и тут хорошо…» Князь слышно буркнул: «Он тебя плохому научит…», и все заржали как лошади, а у Глеба вспыхнули уши – от неловкости и маленького человеческого счастья.
И география началась и закончилась, а после уроков Глеб летел домой, как на крыльях от её весёлого «До завтра!», не замечая ни тяжелого портфеля, ни луж на асфальте, ни холодного октябрьского ветра.
Через несколько дней они свободно болтали – в основном, конечно, по пути домой; по пути к её дому. Глеб прощался на перекрёстке, оставаясь дожидаться автобуса, идущего в его сторону; он бы и через полгорода ездил, лишь бы провести с ней лишние пятнадцать минут.
Понемногу приближались каникулы. На последнем перед недельной вольницей уроке добрая географичка разрешила классу тихо заниматься своими делами. Оля достала книжку, а Глеб, подумав, перевернул тетрадь и разгладил последний лист. Со вчерашнего дня в голове крутилась мысль, видение – вечернее небо, серый октябрьский туман и, в тишине мокрых деревьев, - топот копыт, незнакомый всадник, рыцарь в походном облачении – что-то от Айвенго, что-то от мушкетёра в туманных полях Нормандии. Долог путь, и лошадь устала, и всадник измотан и мечтает лишь о постоялом дворе, сухой комнате, добром огне в камине. Впереди ещё Па-де-Кале, вой штормового ветра и волны, пляшущие бесконечные гэльские танцы, а сейчас – тишина уснувших полей и мелкий дождь, шепчущий старую-старую песню.
Он заточил карандаш, обозначил штрихами линию полей, далекого леса, лошадиную морду и плечи всадника. Линию плаща и рваную колею размытой дороги. Понемногу получился контур лошади, мелкие детали, но вот дождь… туман и дождь… Акварелью понятно, но в графике? Как передать так, чтобы вышло хорошо, хотя бы близко к тому, что он видел в голове? Может тонкой штриховкой? Он провёл несколько линий, недовольно нахмурился, размазал ластиком – вышло только хуже. Нажал сильнее – бумага заломилась, и по всему рисунку пролёг дурацкий рваный шрам. Тяжело вздохнул. Оля перевернула страницу, заглянула к нему, прошептала восторженно:
- Ух ты, круто!
Глеб поморщился.
- Не, нехорошо. Надо акварелью или углем, а это… не стоило начинать.
- Да ладно, хорошо же!
- Нет, некрасиво. Да и не то, что красиво, а… не передает ощущения, нужного впечатления. Ты была в старой крепости?
- В какой? – прошептала Оля.
- Ну, в нашей… которая на берегу. Старый немецкий форт, семнадцатого века. Строго говоря, от семнадцатого там толком ничего не осталось, в основном середина девятнадцатого – внутренний двор, арсенал, кирпичные капониры, казематы, переходы… Разрушено много. До войны им не особо занимались, а немцы просто выстроили бетонные доты на побережье, ну и наши… тоже потом. Сейчас он как памятник истории. Сильно разрушенной истории. Вот там есть… дух приключений.
Оля смотрела на него ясно и спокойно и Глеб, задыхаясь от собственной смелости, еле слышно выговорил: - Хочешь, сходим посмотреть? Я там был, несколько раз…
- А когда?
- Можно завтра. Когда хочешь. У меня мама в Таллинн уезжает, я в эти дни совершенно свободен.
- Давай после обеда, часа в три.
Глеб улыбнулся: - Давай! – и, складывая под долгожданный звонок тетрадку, убирая карандаши и прочее, радостно барахтался в дурашливом, тёплом настроении.
Завтра наступило быстро. Мама уехала утром, по три раза повторив сыну, чем питаться в её отсутствие, что делать и чего ни в коем случае не делать. Глеб кивал и автоматически повторял про суп, котлеты, запасные ключи и необходимость быть дома в восемь, потому что мама будет звонить. Последнее было совершенно излишним, потому как где же ему быть в восемь вечера, как не дома? Но он молча соглашался и с этим.
Наконец, дверь закрылась, и он остался один. Теперь можно было подумать и о своём. Наверное, надо взять фонарик, на всякий случай. А вот воды… Там всё равно поблизости туалета нет, так что ладно. Обойдёмся без воды. Прогноз погоды он посмотрел с вечера, обещали «небольшой дождь» и «ветер, слабый до умеренного». На небе тёплым одеялом лежали сонные серые облака, и флюгер на соседней крыше застыл неподвижно – всё будет хорошо, приободрился Глеб. Всё будет хорошо.
Без четверти три он стоял на знакомом перекрёстке; отсюда до крепости шёл автобус. Оля пришла в пять минут четвертого; Глеб ходил по бордюру, с переменным успехом уговаривая себя, что всё в порядке, ничего не случилось, надо просто подождать. Оля впервые была не в школьной форме, а просто, как все девчонки – в брюках, лёгком свитере, с маленькой сумочкой через плечо. Автобус подошёл быстро. Глеб перебирал в уме пункты маршрута, чувствуя себя гидом-экскурсоводом. Можно начать с внешних укреплений, потом зайти внутрь, подняться на крепостную стену. Потом посидеть немного на берегу и вдоль другой стены дойти до остановки в обратную сторону.
Автобус высадил ребят и укатил, фыркнув на прощание вонючим облачком. За небольшим рвом, заполненным тёмной водой с островками ряски и прожилками водорослей, виднелась поросшая зеленью дряхлая кирпичная стена. Вдоль канала шла тропинка. Глеб рассказывал, понемногу обретая уверенность заправского гида.
- Всякая крепость имеет несколько линий обороны. В старые времена всегда старались обустроить ров с водой, там, где позволяли условия – возле реки или озера. Здесь канал заполняется морской водой, его просто прокопали по периметру, поскольку всё равно крепость стоит на берегу моря. Там, подальше, перекинут подъёмный мост, их три, по одному с каждой стороны. С четвёртой, понятно, море. Когда все мосты подняты, крепость превращается в остров. Один вход сейчас закрыт, мы войдём через западный, а выйдем потом через южный.
- Угу, - сказала Оля. - Давай дойдём до моря, а то живём в приморском городке, а его толком не видим.
Глеб пожал плечами: - Давай. Крепость не убежит.
- Это уж точно, - улыбнулась Оля, - ей торопиться некуда.
Они спустились на пляж, с каждым шагом чувствуя усиливающийся ветер. Волны с шипением набегали на берег, стремясь дотянуться до высохшей полоски водорослей. Оля встряхнула волосы, подставляя их ветру. Серое море тянулось до самого горизонта. Глеб шевельнул водоросли ботинком – вдруг попадется кусочек янтаря. Но нет – среди бурой растительности попадались тонкие цветастые обёртки, куски целлофана, пластиковые пробки.
- Это приливом нанесло? – обернулась Оля.
- Так, всё вместе. И приливом, и ветром. Штормом. На Балтике не бывает больших приливов, сантиметров тридцать если только. Здесь повышение уровня воды зависит от ветра. Прилив – он по расписанию, туда-сюда, вверх-вниз. А ветер гораздо опаснее, потому что может нагнать волну там, где не ждёшь. А бывает ещё «высокая вода», когда складываются несколько факторов – ветер, прилив, дождь. Вот представь – живешь ты тихо-спокойно, море колышется, как дышит – чуть больше, чуть меньше. Постепенно привыкаешь – и к хорошему, и к плохому, и кажется, что ничего в жизни не происходит, ничего не меняется. И самому тебе незачем меняться, потому что нет вызова, нет необходимости. И вдруг наваливается одно, другое, третье – и обрушивается всё, что есть, сразу, внезапно. И тогда приходится собирать все силы, знания, решимость, добиваться новых целей – просто чтобы устоять, чтобы выжить. Говорят, так море проверяет людей на прочность…
Ветер порывисто дунул, брызнул дождевыми каплями, лёгкими, почти неощутимыми. Оля подняла лицо к небу, закрыла глаза, расставила руки, рассмеялась. Глеб засмеялся тоже, чувствуя себя необыкновенно счастливым и свободным.
- Пойдём дальше?
- Пойдём.
Они поднялись на крутой берег. Глеб шёл первым, и, преодолев глинистый уступ, протянул Оле руку; её ладошка была прохладной и крепкой. Ветер подтолкнул их в спину.
- Рыбачий посёлок здесь существовал давно, с незапамятных времен. А первые укрепления поставили крестоносцы, для охраны торговых путей и вообще. Тогда ведь на Балтике и пираты были – ну так, морские разбойники. Нападали на торговые суда, на прибрежные городки, прятались в шхерах. К петровским временам построили полноценную крепость – с пушками и постоянным гарнизоном. Ну и воевали за неё – то одни завоёвывали, то другие.
Они вышли на деревянный мост, облокотились на крепкие, выбеленные солнцем и ветром перила. Внизу медленно проплывали рыжие осенние листья.
- В Северной войне крепость неожиданно атаковал шведский отряд. С ходу взять не смогли, обложили осадой. Провели несколько штурмов, всё неудачно. Окружили плотно, мышь не проскочит. А наши думали – как бы послать за помощью? Своих сил не хватало, мало ли что. Но не выпустишь же просто так человека – типа разрешите пройти, товарищи шведы, мне тут до русского штаба сбегать надо по срочному делу. И вдруг приходит к коменданту крепости усатый гвардейский капитан с девушкой. Так мол и так, говорит, не вели казнить, вели слово молвить. Оказывается, есть из крепости старый подземный ход. Начинается он в подвале, в подземелье, проходит подо рвом и выходит на старом кладбище, у кирхи. И, говорит, тудыть твою в качель, пока мы тут кровушку солдатскую проливали, дочь моя бегала в город на свиданки к своему милёночку, купеческому сынку. А уж откуда он про этот ход узнал, то неведомо. Комендант говорит – ладно, служивый, любовь изменой не считается, а тайный ход надо бы осмотреть. Пошли они в подвал, отыскали потайную дверь, спустились в подземный ход и тихонечко вышли на кладбище, среди дряхлых, заброшенных могилок. А на обратном пути приметил комендант комнатку небольшую, как раз на полпути. И велел принести туда бочку с порохом и поставить часового недалеко от выхода, возле кирхи. Ну и начали готовить донесение для русских войск о своём бедственном положении и требуемой подмоге.
Только шведы, оказывается, тоже про этот ход прознали. Прижали купеческого сынка – рассказывай, мол, как это ты виделся с Ингрид Пенемюнде, когда она в крепости сидит? Он и рассказал – откуда про ход знает, и что ждёт его Ингрид этой ночью. Собрали шведы штурмовой отряд и, как стемнело, двинулись. И вот представь – ночь беспокойная, облака по небу несутся, луна то прячется, то освещает бледным своим светом ров с водой, шведские укрепления, притихший городок. Ингрид на крепостном валу ходит, тревожится. И вдруг – БАБАХ!!! Посреди канала взрыв, грохот, вода столбом взметнулась - с комьями земли, огнём и дымом! Караульный услышал, как враги идут, добежал до бочки, поджёг фитиль и… Половина шведского отряда от взрыва погибла, другие утонули, когда вода из канала в проломленную дыру полилась. Весь подземный ход затопило.
- Жуть какая, - сказала потрясённая Оля.
- Угу. Я иногда представляю себе этого солдата, который бочку подорвал. Как он сидел часами во тьме, вслушиваясь – не идёт ли кто, как до последнего момента думал – не показалось ли, как бежал к фитилю. Он ведь тоже того… погиб, наверное. Не знаю, были ли шансы спастись. – Глеб вздохнул. – А Ингрид сошла с ума. Она ходила по крепости, звала своего суженого, верила, что он выжил и вот-вот выплывет через эту дыру. А потом сама бросилась в ров и утопилась.
Оля с ужасом оглядела тихий, заросший травой берег, словно ожидая увидеть на нём безумную девушку.
- Говорят, иногда в лунную ночь можно встретить в крепости призрачную девушку с длинными волосами, - сказал Глеб почему-то шёпотом. – Похоронили-то её как самоубийцу, без должного обряда, вот она и не упокоилась, всё ходит и ищет своего любимого.
- Жуткая история, - Оля поёжилась, зябко обхватив себя руками. – Очень жалко и девушку, и сынка этого глупого, и часового… Всех жалко.
Ветер хлестнул порывом, по тёмной воде побежала рябь, застучали крупные дождевые капли. Ребята прошли под арку ворот, и, пока Глеб показывал, где располагался плац, где артиллерийские капониры, где склад, а где гауптвахта для нарушителей воинской дисциплины, дождь хлынул «как из ведра». Они встали у края и смотрели, как капли прибивают пыльную глину двора, как появляются и сливаются друг с дружкой лужицы, и слюдяными змейками струятся ручейки, как шумно бежит вода из водосточной трубы. Постепенно Глеб рассказал всё, что знал, и они просто стояли, глядя в осенний дождь.
Пространство под аркой заполнялось людьми; мокрые, вымокшие, сюда прибегали все, кого застал ливень – туристы, прохожие, отдыхающие семьи с детьми, колясками и собаками, даже продавщица с тележкой мороженого. Гремел гром; неопрятный толстый дядька пристроился курить рядом с ребятами. Вонючий дым тоже не имел особого желания выходить под дождь. Глеб на секунду выглянул наружу.
- Знаешь, давай перебежим. Тут неподалёку есть одна ниша, как раз на двоих. Дождь неизвестно когда кончится, но туда уже никто не припрётся.
Оля поморщилась от вонючего дядьки и кивнула: - Давай.
Взявшись за руки, они перебежали несколько метров. В полукруглой кирпичной арке, как в театральной ложе, было бы очень хорошо, если бы половину её не занимала свежая, вольготно разлёгшаяся лужа. Места хватало только на одного. Глеб героически застрял под дождём; Оля, посмотрев на заливающий друга ливень, потянула его к себе:
- Иди ближе… Как-нибудь разместимся…
Как два мокрых воробушка, они едва устроились в углу. Глеб расстегнул ветровку, и полами её, как мощными крылами, укрыл от дождя тонкие Олины плечи, незаметно уткнулся носом в её макушку. Голова была пустая-пустая, и сердце шумело в такт падающей воде.
- А тут что? – Оля кивнула на обшарпанную зеленую дверь в арочной стене.
- Тут? Не знаю… Подвал, наверно. Тут всегда было закрыто.
Девочка задумчиво нажала на облезлую ручку; дверь подалась, открывая сухие ступеньки.
- Пойдём посмотрим? У меня ноги заливает, - пожаловалась Оля, погладив щекой его плечо. – Тут хорошо, но…
- Пойдём.
Они заглянули внутрь. Несколько ступенек вели вниз, в небольшую комнатку, похожую на подсобку. Тусклого дневного света едва хватало, чтобы разглядеть потрёпанный дворницкий инвентарь – лопаты, мётла, ведро с песком – и прочую хозяйственную рухлядь. Они осторожно спустились по ступенькам, оставив мокрые следы на пыльном камне. Глеб оглядывался в поисках места, где можно было бы присесть, не опасаясь изгваздаться, как последние «мюмзики», как вдруг раздался скрип, грохот и наступила тьма.
- Ой, - сказала в темноте Оля. Глеб дрожащими руками нашарил в кармане фонарик, достал его и сдвинул выключатель. Зажегся успокаивающий белый свет. Глеб нашёл Олю, стоящую столбиком посреди помещения, пробормотал: - Погоди, я сейчас… - и бросился к двери.
- Наверно пружина закрыла… или сквозняк…
Он поднялся по ступенькам, осветил дверь – с обратной стороны ручки не было. Вместо неё торчал невнятный металлический огрызок. Глеб уцепился за него, попробовал повернуть – пальцы скользили и штырек не двигался ни на миллиметр. Возможно, ручка валялась где-то рядом, возможно, её просто следовало «надеть и повернуть» - иначе как отсюда выходил нерадивый дворник? Он присел на корточки и зашарил лучом вокруг. Ничего похожего на ручку не находилось.
- Что, замуровали? – грустно сказала из-за спины Оля.
- Угу. У них ручка сломана.
- Погоди, а как же они сами выходили, дворники эти?
- Да вот и я думаю… - он расстроенно сел на ступеньку. – Так и с голоду помереть недолго, если вдруг что. Даже окон нет.
- Слушай, а может тут есть другой вход? Ну, в смысле, который и выход тоже? Другой, внутренний?
- Ты гений!
Ребята двинулись вдоль ближайшей стены, и в дальнем углу в полутемной нише обнаружился темный проход.
- Ну что, идём? Тут-то нас могут до зимы не найти…
- Типун тебе на язык, как говорит моя бабушка! – фыркнула Оля. – Пошли, Сусанин!
- Чего уж Сусанин-то, - буркнул Глеб, осторожно шагая в неизвестность. Коридор оказался вполне подходящим для заброшенного военного объекта - земляной пол, сырые кирпичные стены в серых прожилках извёстки, полукруглый свод. По левой стене вился дряхлый электрический провод, периодически впадая в разбитые пыльные плафоны. В одном таком гнезде торчала красная лампочка; Глеб потёр её пальцем и вздохнул.
- По идее, все коридоры куда-то ведут. Или в комнату, или в другой коридор…
- … или на кладбище, - мрачно добавила Оля.
- Ну да. Но вообще я не думаю, что мы куда-то далеко уйдём. Всё-таки крепость не очень большая…
Бледный свет фонарика показывал одно и тоже – пол, стены, снова пол. Они шли, шли и шли, перестав разговаривать, слушая только шаркающие шорохи собственных шагов. Встретилось несколько закрытых дверей, обитых железными полосами; Глеб пробовал их толкнуть – бесполезно. С таким же успехом можно было толкать стену – в любом месте по собственному выбору.
- Подожди… Остановись. – Оля привалилась к стене. – Мне кажется, мы ходим по кругу, как слепые шахтёрские лошади. Тьма впереди, тьма за спиной и мы идём за светом фонарика, как мотыльки…
- Не очень-то мы похожи на мотыльков.
Он навел на девочку луч фонарика; освещённое снизу вверх, её лицо казалось зловещей вампирской маской - мертвецки-бледной, с тёмными провалами глазниц. Оля устало поморщилась и отвела его руку.
- У меня, кажется, скоро отрастут крылышки и рыльце.
- В таком случае, ты будешь очень красивым мотыльком, - искренне сказал Глеб. - Пойдём, полетим, всё равно делать нечего. Кажется, там, впереди, более свежий воздух.
Пол и правда постепенно понижался. В воздухе отчетливо чувствовалась влага, под ногами захлюпала вода. Глеб присел на корточки, подсветил фонариком – дальше коридор покрывало сплошное тёмное зеркало, изредка прерываемое глинистыми островками. Вдоль правой стены незаметно струился ручеек. Глеб тронул пол рукой.
- Блин… Это всё дождь. Вряд ли тут хорошая ливневая канализация. Где-то что-то промыло, прорвало… Земля ещё плотная, не сплошная грязь.
- Да ладно, не переживай, - негромко сказала Оля. – У меня всё равно ноги мокрые. Будем мокроногими мотыльками, новый вид…
Через десять минут хлюпанья по бесконечной луже в правой стене обнаружилась круглая тёмная дыра, забранная ржавой решеткой. Из дыры сплошным потоком, толчками, выплёскивалась грязная, мутная, ледяная вода.
- Это явно не выход, - с огорчением сказал Глеб. Он ощутимо устал, вода уже давно доходила до щиколоток. Ноги его застыли, но он не жаловался, понимая, что Оля сейчас чувствует то же самое. Луч фонарика выхватил каменные ступеньки, ведущие к небольшой, почему-то круглой железной двери в стене. Посреди неё торчала грубая прямоугольная ручка из приваренного ребристого прута.
- Для хоббитов, что ли…
- Давай посидим, - сказала Оля. – У меня ноги жуть как замерзли.
- Подожди! – Он стянул с себя ветровку, расстелил на верхней ступеньке. Ребята уселись, прижавшись друг к другу; вытащили ноги из воды. Дрожа от холода, Оля выжала брюки.
- Надо растереть, наверно…
- Угу…
Он стянул ботинки, вылил из них воду; стащил носки и принялся растирать бледные леденющие ступни. Рядом, тихонько постанывая от боли, пыхтела Оля. Фонарик они положили между собой; он освещал теперь стену напротив, поток, по которому изредка проплывали бурые пожухлые листья. Устали плечи, руки, спина; сидеть на жёстком камне было невыносимо. Глеб выжал комочек носков, натянул их на стылые ноги, дрожа, надел ботинки. Привалился к тёплому человечку под боком, обнял девочку за плечо. Оля всхлипнула, шмыгнула носом. Глеб осторожно погладил бедного человечка по волосам; Оля опять всхлипнула, прижалась к нему, затихла.
Фонарик светил слабо, и пространство впереди дрогнуло, расплылось, закружило голову; тьма придвинулась и стала рядом. Журчание воды убаюкивало. Глеб сидел, погружаясь в странный тяжелый сон. Руки окоченели, тело превратилось в волглую, пропитанную водой извёстку, ткни – и рассыплется на серые крошки. Кусочек тепла ещё тлел внутри, но таял, как медленно гаснущий огонёк. Тьма кружилась, кружилась и кружилась, затягивая его в чёрный водоворот. Где-то вдалеке мелькнул серебристый отблеск, потом, приближаясь, ещё один, и ещё… Глеб почему-то совсем не удивился, когда перед ним встала призрачная девушка с длинными волосами и печальным лицом, тонкая, полупрозрачная, еле заметная в холодном мраке подземелья. Девушка молча поглядела на него, потом протянула руку и ледяными пальцами тихонько толкнула в лоб.
Глеб вздрогнул и очнулся. Фонарик почти погас; со всех сторон на них наваливалась гулкая слепящая тьма. Оля съёжилась у него под боком, тихо сопела, присвистывая.
- Вставай! Слышишь, вставай! – Он резко затормошил девочку. – Нам нельзя здесь спать, давай же!
Оля со стоном очнулась; потёрла себя за плечи, опустила ноги и взвизгнула, забираясь обратно на ступеньку. Глеб схватил её в охапку, пригляделся – со всех сторон их окружала вода. Колыхалась, подбиралась, ждала… Он нащупал под собой фонарик, трясущимися руками кинул свет вправо, влево. Вода заполняла половину коридора; они потеряли слишком много времени на этих ступеньках.
- Блин, сколько её… - прошептала Оля. – Как же мы теперь? Голова кружится…
- Не знаю, - с отчаянием сказал Глеб. Оля подняла голову – вяло, пошатываясь, он обхватил её лицо ладонями, поправил мокрую чёлку, прикоснулся губами ко лбу – горячий…
- Нам надо идти, слышишь… Неизвестно, сколько это ещё продлится.
- Мы же выберемся, да?
- Должны… Выберемся, обязательно выберемся!
- Погоди… Вот, тут же ещё дверь! Попробуй открыть!
Глеб нащупал тонкую железную скобу, дернул за неё – дверь не поддавалась. Он развернулся, сполз со ступенек, вздрогнул от пронизывающего холода – вода поднялась выше пояса. Задыхаясь, вцепился обеими руками в скобу и что есть силы рванул на себя.
Дверь распахнулась, повисла на петлях. Мощный поток ударил в грудь, опрокинул навзничь. Вода влетела в уши, в глаза, в нос. Глеб забарахтался, вслепую нащупывая дно, ловя чью-то руку, и, прижимая к себе другое тело, уперся спиной в стену, отфыркался, отплевался, встал. Фонарик их валялся на дне, но впереди, там, откуда с шумом изливалась вода, дрожал еле заметный матовый свет.
- Смотри… - хрипло сказал он.
Оля обернулась. Призрачная девушка манила их рукой. Глеб толкнулся вперёд, стукнулся ногой о ступеньки, забрался на них, протянулся сквозь поток и сунул руку во тьму, нащупав лаз, каменную стену и торчащую из неё скобу. Вода быстро уходила; через несколько секунд поток спал.
- Тут ход наверх! Это похоже на колодец! Понимаешь, колодец!
Оля пробралась ближе. Глеб переступил на шаг, обдирая плечи подтянулся к скобе и, вытянув руку вверх, нащупал ещё одну такую же железку. Выбрался назад и бешено затормошил девочку.
- Там проход! Лестница, скобы в стене, понимаешь! Можно выбраться наверх!
Кажется, Оля кивала, утыкаясь ему в плечо.
- Да, понимаю, да…
- Давай, ты первая! Сможешь подняться?
Он прижал её к себе, неловко гладя по мокрым волосам, целуя их, обнимая ладонями лицо.
- Давай, ты сможешь, ты сильная!
- Я сейчас, да… сейчас…
Он подвинулся и направил Олину руку к спасительной скобе, почувствовал, как зацепились пальцы, как напряглись мышцы. Поддержал худенькое тело и с дикой, бешеной радостью ощутил, как протянулись мимо коленки, туфли – значит всё хорошо, она поднимется, они спасутся! Подождал немного и пошёл следом.
Когда они отодвинули крышку и выбрались наверх, на воздух, был поздний вечер, почти сумерки. Они лежали на грязной земле и смотрели в небо – на тёмно-серые тучи, на далёкий огонёк самолёта, промельк сердитой чайки. Слушали близкий прибой и держали друг друга за руку – два самых близких человечка на свете.
Автор: marrtin
Источник: https://litclubbs.ru/duel/1913-prizrak-podzemelja.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: