Дюма Александр
«Кавказ»
Путевые заметки
Том 75-й
(отрывки из книги)
Гаврилычи
Поскольку при каждой смене конвоя я не забывал показать казакам точность и дальнобойность нашего оружия, это заставляло их испытывать к нам доверие, в то время как мы не всегда доверяли им, особенно когда нашими защитниками были «гаврилычи».
Слово это требует пояснения.
Так называют донских казаков, которых не следует путать с линейными казаками.
Линейный казак, родившийся в этих местах, в непосредственной близости от врага, с которым ему предстоит сражаться, с детства сдружившийся с опасностью, солдат с двенадцати лет, проводящий лишь три месяца в году в своей станице, то есть в своей деревне, и до пятидесяти лет не покидающий седла и остающийся под ружьем, — это превосходный воин, который сражается артистично и находит удовольствие в опасности.
Из этих линейных казаков, сформированных, как уже говорилось, Екатериной и смешавшихся с чеченцами и лезгинами, у которых они похищали девушек, подобно римлянам, смешавшимся с сабинянами, в итоге образовалось племя смешанной крови, пылкое, воинственное, веселое, ловкое, всегда смеющееся, поющее и сражающееся; рассказывают о невероятной храбрости этих людей; впрочем, мы увидим их в деле.
Напротив, донской казак, оторванный от своих мирных равнин, перенесенный с берегов величественной и спокойной реки на шумные берега Терека или голые берега Кумы, отнятый от семьи, которая занимается хлебопашеством, привязанный к длинной пике, которая служит ему скорее помехой, чем орудием защиты, отягощенный этой палкой, которую он упорно старается не выпустить из рук, не умеющий обращаться с ружьем и управлять конем, — донской казак, представляющий собой еще довольно сносного солдата на равнине, оказывается самым плохим солдатом в засадах, оврагах, кустарниках и горах.
Вот почему линейные казаки и татарская милиция, это превосходное войско для небольших стычек, вечно насмехаются над «гаврилычами», как они именуют донских казаков, что выводит тех из себя.
Откуда же взялось такое прозвище?
А вот откуда.
Однажды, когда донские казаки составляли конвой, на них напали чеченцы, и конвой обратился в бегство.
Какой-то молодой казак, конь под которым был лучше, чем у его товарищей, бросив пику, пистолеты, шашку, без папахи, с растерянным взглядом, обезумев от ужаса, на полном скаку влетел во двор почтовой станции и закричал из последних сил:
— Заступись за нас, Гаврилыч!
Это последнее усилие лишило его чувств, и он свалился с лошади.
С тех пор другие казаки и татарские милиционеры называют донских казаков «гаврилычами».
* * *
Горцы, которые за любую цену выкупают своих товарищей, попавших в плен к русским, отдают четырех донских казаков или двух татарских милиционеров за одного чеченца, черкеса или лезгина; однако обмен линейных казаков на горцев идет у них из расчета один за одного.
Они никогда не выкупают горца, раненного пикой: если он ранен пикой, значит, его ранил донской казак; стало быть, не стоит его выкупать, ведь у него достало неловкости получить ранение от столь ничтожного противника.
Они не выкупают и человека, раненного сзади. Эта мера объясняется сама собой: человек, раненный сзади, получил ранение, спасаясь бегством.
огда хотят сформировать новый полк, то начинают с создания шести станиц.
Каждая станица выставляет свое войсковое подразделение.
Хотя это войсковое подразделение состоит из ста сорока трех человек, не считая офицеров, или из ста сорока шести, включая офицеров, оно называется сотней.
Эти новые станицы создаются из казаков, взятых из старых станиц; их переселяют с Терека или Кубани, где они жили, и в количестве не свыше ста пятидесяти семей привозят к новому месту назначения.
К ним присоединяют сто семей донских казаков и от пятидесяти до ста семей из внутренних областей России, прежде всего из Малороссии.
Каждый казак должен прослужить двадцать два года, но он может быть заменен на два—четыре года одним из своих братьев.
В двадцать лет казак начинает службу и покидает ее в сорок два года; в этом возрасте он переходит с действительной службы на службу станичную, то есть делается чем-то вроде нашего солдата национальной гвардии.
На пятьдесят пятом году он полностью оставляет службу и имеет право стать церковным старостой или станичным судьей.
В каждой станице есть атаман, избранный станичниками, и двое судей.
В выборах участвуют все жители.
Каждый казак — землевладелец: станичный атаман имеет тысячу арпанов земли, каждый офицер — двести, а казак — шестьдесят.
Таким образом, станицы — это одновременно земледельческие и военные поселения.
Каждый казак получает сорок пять рублей серебром годового жалованья и всем обеспечивает себя сам; мы уже говорили, что за убитую или раненую лошадь он получает двадцать два рубля.
В случае нападения на станицу сто сорок три человека, составляющие ее гарнизон, производят вылазку, а прочие станичники выдерживают осаду, расположившись за изгородями, как за крепостной стеной.
Червленский казак
Червленский казак, женатый и имевший двух детей, был за два года до этого взят в плен чеченцами. Он остался жив благодаря мольбам красавицы-горянки, проявившей к нему участие. Обретя свободу под свое честное слово и под поручительство брата горянки, он влюбился в свою освободительницу, платившую ему, со своей стороны, полной взаимностью. Однажды казак к своему великому огорчению узнал, что вследствие переговоров, начавшихся между горцами и русскими, он вместе со своими товарищами будет обменен; эта новость, переполнившая радостью других пленников, ввергла его в отчаяние. Тем не менее он возвратился в станицу и явился в супружеский дом, но, преследуемый воспоминаниями о прекрасной возлюбленной, оставленной им в горах, не смог снова привыкнуть к жизни на равнине.
В один прекрасный день он покинул Червленную, вернулся в горы, сделался мусульманином, женился на своей красавице-чеченке и вскоре прославился смелостью своих набегов и жестокостью разбоев.
Однажды он принял перед своими новыми товарищами обязательство сдать им Червленную, стойкую в обороне станицу, которую, как Перонну, никто никогда еще не захватывал.
И потому, пообещав им открыть ворота станицы, он проник внутрь ее ограды.
Но как только он там оказался, ему стало любопытно узнать, что происходит в его собственной семье; направившись к своему дому, он перепрыгнул через стену и оказался у себя во дворе.
Там он подобрался к окну спальни жены, приник к нему и увидел, что она стоит на коленях и молится Богу.
Это зрелище произвело на него настолько сильное впечатление, что он тоже пал на колени и принялся молиться.
Закончив молитву, он ощутил невыносимые угрызения совести и вошел в дом.
Жена, молившая Господа о возвращении мужа, закричала от радости и благодарности, заметив его, и кинулась ему в объятия.
Он обнял ее, нежно прижал к груди и попросил показать ему детей.
Дети были в соседней комнате; мать разбудила их и привела к отцу.
— А теперь, — сказал он, — оставь меня с ними и ступай за сотником.
Сотник — это начальник сотни.
Жена повиновалась и вернулась с сотником, прежде состоявшим в близкой дружбе с ее мужем.
Сотник пришел в сильное удивление, увидев своего бывшего друга, объявившего ему, что этой ночью на станицу должно быть совершено нападение, и посоветовавшего готовиться к обороне.
После чего, заявив, что Бог внушил ему раскаяние в совершенном им преступлении, казак сдался в плен.
Разбирательство было недолгим, подсудимый признался во всем и попросил предать его смерти.
Военный трибунал приговорил его к расстрелу. Мы прибыли в Червленную как раз в день казни. Вот почему станица казалась опустевшей, вот почему все станичники собрались на другом ее конце, противоположном тому, откуда мы въехали.
Именно там должна была происходить казнь.
Часовой, поставленный у ворот и крайне раздосадованный тем, что он не может оставить пост, сообщил нам все эти подробности и посоветовал поспешить, если мы хотим прибыть вовремя.
Казнь назначили на полдень, а было уже около четверти первого.
Однако казнь, видимо, еще не совершилась: ружейного залпа, по крайней мере, слышно не было.
Мы пустили наших лошадей рысью и пересекли всю станицу, защищенную обычными здесь укреплениями из заборов, решеток и палисадов, но, тем не менее, отличающуюся красотой облика, которой я не замечал в других казачьих селениях и, похоже, обнаружил в этом.
Наконец, мы добрались до места казни: происходить она должна была на лужайке, расположенной за пределами станицы и прилегающей к кладбищу.
Осужденный, человек лет тридцати-сорока, стоял на коленях возле свежевырытой ямы.
Руки у него были свободны, глаза не завязаны; из всего военного мундира на нем оставались лишь штаны.
Он был обнажен от плеч до пояса. Священник, находившийся возле него, слушал его исповедь. Когда мы подъехали, исповедь заканчивалась и священник готовился отпустить осужденному грехи.
В четырех шагах от них, наготове, с заряженными ружьями, стоял взвод из девяти солдат.
Мы остановились позади толпы, но, сидя в седлах, охватывали глазами всю сцену и, хотя и находясь дальше других, не упустили ни одной ее подробности.
Как только отпущение грехов было дано, атаман станицы подошел к осужденному и сказал ему:
— Григорий Григорьевич, ты жил как вероотступник и разбойник, умри как христианин и храбрый человек, и Господь простит тебе отступление от веры, а твои братья — измену.
Казак смиренно выслушал обращенные к нему слова, а затем поднял голову.
— Братья, — сказал он, поклонившись своим товарищам, — я уже просил у Господа прощения, и Господь простил меня; теперь я прошу прощения у вас: простите же и вы меня в свой черед.
И, точно так же, как он опустился на колени, чтобы получить прощение у Бога, он снова опустился на колени, чтобы получить прощение у людей.
Вслед за тем началась сцена, исполненная необычайного величия и высшей простоты.
Все, кто имел основание пожаловаться на осужденного, поочередно подходили к нему.
Первым приблизился старик и промолвил:
— Григорий Григорьевич, ты убил моего единственного сына, опору моей старости, но Господь простил тебя, и я тоже тебя прощаю. Умри с миром.
И старик, подойдя к осужденному, обнял его.
После старика подошла молодая женщина и сказала:
— Ты убил моего мужа, Григорий Григорьевич, ты сделал меня вдовой и превратил моих детей в сирот, но, раз Господь простил тебя, должна простить и я. Умри с миром.
И, поклонившись ему, она удалилась.
Затем к осужденному приблизился какой-то казак и сказал:
— Ты убил моего брата, ты убил мою лошадь, ты сжег мой дом, но Господь простил тебя, и я тебя прощаю.
Умри же с миром, Григорий Григорьевич.
Так подходили к нему один за другим все, кто мог упрекнуть его в злодеянии или кому он принес горе.
Потом к нему в свой черед приблизились жена и двое его детей и простились с ним. Один из детей, едва ли двух лет от роду, играл в камешки, перемешанные с землей из ямы.
Наконец подошел судья и объявил:
— Григорий Григорьевич, пора!
Признаться, ничего другого из этой страшной сцены я уже не видел. Я из тех охотников, кто безжалостен к дичи, но не может видеть, как перерезают горло цыпленку.
Развернув лошадь, я вернулся в станицу.
Десять минут спустя послышался ружейный залп: Григория Григорьевича не стало, и народ молча потянулся в станицу.
* * *