Стихотворения, включённые в этот сборник написаны в период 1898-1900 годов (Блоку соответственно, 18-20 лет). В сборнике 76 стихотворений. Преимущественно ямбы. И вот всё чаще я слышу разговоры о некоей "меланхолической ноте". Не у Блока, а вообще, в принципе. Находят её у Рыжего, у Мандельштама, Пастернака. Только вот проследить её можно начиная с Сапфо и Алкея, дальше к римлянам и возрожденцам - Петрарка, Данте. "Меланхоличная нота" - это не продукт Нового Времени, как полагают многие, это обыкновенное мыслечувствие поэта. Им питались и английские романтики, и немецкие, и русские, Лермонтов - вообще весь. Однако можно говорить об усилении этой ноты, если двигаться ближе к модерну. У Блока меланхолия эта гипертрофированная, гиперчувственная, очень острая, а потому и явления он подмечает тоньше большинства своих современников. И феномен, по моему мнению, именно в этом, а не в самой меланхолии.
Другой вопрос, это экзистенциальная ветвь в поэзии. Не хочу врать, но по имеющимся знаниям, смею предположить, что её родоначальником является Анненский. Занятно, что он родился, когда умер основоположник экзистенциализма - Сёрен Кьеркегор, и потому также, смею предположить, что до Анненского экзистенциальную ветвь в русской поэзии никто не развивал, ведь явления ещё не было (хотя я не исключаю - нужно исследовать). Отдельно существовала, так называемая, философская лирика Тютчева и Фета вместе с более ранними романтическими потугами, но существовала она в определённых известных границах, их не пересекая. Экзистенциальная традиция предполагает сосредоточенное изучение явлений нашего мира и сопоставление этих явлений с собой. Блок включается в эту ветвь с самого детства и питает ей свои стихи. Бытие становится непосильной ношей. Это становится возможным, когда достигается определённый уровень комфорта, сравнимый с современным, и у человека появляется чрезмерно много времени, которое раньше он тратил на работу. И потому ещё век наш Серебряный такой сонный и туманный - это сказочное время русского забвения, век свободных созерцателей с непосильной ношей бытия, которые зачитывались западными романами и видели во всём упадок. Это выход на первый план индивида со своим уникальным Я. Вот поэтому они в школьных учебниках, потому что их Я было сверхуникально и ни на что не похоже. И где советские авторы, поэты, драматурги, прозаики, лауреаты Сталинских премий, коих были сотни? В толстых справочниках, пыльных библиотеках, на бабушкиных дачах, на дедушкиных книжных полках, обросших паутиной. И голос их - лишь материал исследования для сумасшедших хирургов словесности - литературоведов, не более.
Советская традиция текла единым ручьём, конструировала коллективные смыслы и поднимала МЫ над Я. В известной мере, советская традиция уничтожала индивида. И именно из этого следует наше эмигрантство закоренелых гиперэгоистов со своими сверхчувствиями и гипертрофированным Я. В коллективе места им не нашлось. Даже Горький, и то в 21-ом году уезжает, не в укор ему. В этом плане, я думаю, что советская традиция вернула русскую литературу в тот самый "хор голосов", "где нет ни Данте, ни Шекспира", как писал Лихачёв, говоря о феномене древне-русской литературы. "В этой музыке нет солистов, это музыка хора".
Но интересно в этом всём то, что Блок был одним из немногих, кто остался с Россией до конца. Он поднимался над собой, он преодолевал себя, он "учился молиться и любить", в конце концов, он преодолел свою тягу к иным мирам, свой юношеский символизм, хотя яд этот был убийственный! Яд, разлитый в нём с самого детства. Меня всё больше поражает этот человек. Как он смог жить, чувствуя это всё, видя это всё, имея такую душу, как? И Россия ему была тяжела, давила на него своей непомерной плитой, как на муравья. А он всё жил. Писал. Благодарил. Жизнь его, должно быть, была, как гремучий и смертельный коктейль, смешанный из Ада, Рая и горькой России, и пил он его из большого кубка до конца своей жизни, пока не умер, как писал Ходасевич, "от смерти". И потому мне он очень интересен. Посмотрите на этот яд, на эту душу, свалившуюся, словно по ошибке в наш мирок. Итак, 20-летний Блок:
Неведомому Богу
Не ты ли душу оживишь?
Не ты ли ей откроешь тайны?
Не ты ли песни окрылишь,
Что так безумны, так случайны?..
О, верь! Я жизнь тебе отдам,
Когда бессчастному поэту
Откроешь двери в новый храм,
Укажешь путь из мрака к свету!..
Не ты ли в дальнюю страну,
В страну неведомую ныне,
Введешь меня — я вдаль взгляну
И вскрикну: «Бог! Конец пустыне!»
22 сентября 1899 г.
ОДИНОЧЕСТВО
Река несла по ветру льдины,
Была весна, и ветер выл.
Из отпылавшего камина
Неясный мрак вечерний плыл.
И он сидел перед камином,
Он отгорел и отстрадал
И взглядом, некогда орлиным,
Остывший пепел наблюдал.
В вечернем сумраке всплывали
Пред ним виденья прошлых дней
Будя старинные печали
Игрой бесплотною теней.
Один, один, забытый миром
Безвластный, но еще живой,
Из сумрака былым кумирам
Кивал усталой головой.
Друзей бывалых вереница
Врагов жестокие черты
Любивших и любимых лица
Плывут из серой темноты
Все бросили, забыли всюду
Не надо мучиться и ждать,
Осталось только пепла груду
Потухшим взглядом наблюдать...
Куда неслись его мечтанья?
Пред чем склонялся бедный ум?
Он вспоминал свои метанья,
Будил тревоги прежних дум...
И было сладко быть усталым,
Отрадно так, как никогда,
Что сердце больше не желало
Ни потрясений, ни труда,
Ни лести, ни любви, ни славы,
Ни просветлении, ни утрат...
Воспоминанья величаво,
Как тучи, обняли закат,
Нагромоздили груду башен,
Воздвигли стены, города,
Где небосклон был желт и страшен,
И грозен в юные года...
Из отпылавшего камина
Неясный сумрак плыл и плыл,
Река несла по ветру льдины,
Была весна, и ветер выл.
25 января 1899 г.
Dolor Ante Lucem (Предрассветная тоска)
Каждый вечер, лишь только погаснет заря,
Я прощаюсь, желанием смерти горя,
И опять, на рассвете холодного дня,
Жизнь охватит меня и измучит меня!
Я прощаюсь и с добрым, прощаюсь и с злым,
И надежда и ужас разлуки с земным,
А наутро встречаюсь с землею опять,
Чтобы зло проклинать, о добре тосковать!..
Боже, боже, исполненный власти и сил,
Неужели же всем ты так жить положил,
Чтобы смертный, исполненный утренних грез,
О тебе тоскованье без отдыха нес?..
3 декабря 1899 г.
SERVUS-REGINAE (Слуга-царице)
Не призывай. И без призыва
Приду во храм.
Склонюсь главою молчаливо
К твоим ногам.
И буду слушать приказанья
И робко ждать.
Ловить мгновенные свиданья
И вновь желать.
Твоих страстей повержен силой,
Под игом слаб.
Порой - слуга; порою - милый;
И вечно - раб.
14 октября 1899 г.
* * *
Бежим, бежим, дитя свободы,
К родной стране!
Я верен голосу природы,
Будь верен мне!
Здесь недоступны неба своды
Сквозь дым и прах!
Бежим, бежим, дитя природы,
Простор - в полях!
Бегут... Уж стогны миновали,
Кругом - поля.
По всей необозримой дали
Дрожит земля.
Бегут навстречу солнца, мая,
Свободных дней...
И приняла земля родная
Своих детей...
И приняла, и обласкала,
И обняла,
И в вешних далях им качала
Колокола...
И, поманив их невозможным,
Вновь предала
Дням быстротечным, дням тревожным,
Злым дням - без срока, без числа...
7 мая 1900 г.
* * *
В ночи, когда уснет тревога.
И город скроется во мгле. -
О, сколько музыки у бога,
Какие звуки на земле!
Что буря жизни, если розы
Твои цветут мне и горят!
Что человеческие слезы,
Когда румянится закат!
Прими, Владычица вселенной,
Сквозь кровь, сквозь муки, сквозь гроба -
Последней страсти кубок пенный
От недостойного раба!
Сентябрь (?) 1898 г.
* * *
В полночь глухую рожденная
Спутником бледным земли,
В ткани земли облеченная,
Ты серебрилась вдали.
Шел я на север безлиственный,
Шел я в морозной пыли,
Слышал твой голос таинственный,
Ты серебрилась вдали.
В полночь глухую рожденная,
Ты серебрилась вдали.
Стала душа угнетенная
Тканью морозной земли.
Эллины, боги бессонные,
Встаньте в морозной пыли1
Солнцем своим опьяненные,
Солнце разлейте вдали!
Эллины, эллины сонные,
Солнце разлейте вдали!
Стала душа пораженная
Комом холодной земли!
24 декабря 1900 г.
* * *
В те дни, когда душа трепещет
Избытком жизненных тревог,
В каких-то дальних сферах блещет
Мне твой, далекая, чертог.
И я стремлюсь душой тревожной
От бури жизни отдохнуть,
Но это счастье невозможно,
К твоим чертогам труден путь.
Оттуда светит луч холодный,
Сияет купол золотой,
Доступный лишь душе свободной,
Не омраченной суетой.
Ты только ослепишь сверканьем
Отвыкший от видений взгляд,
И уязвленная страданьем
Душа воротится назад
И будет жить, и будет видеть
Тебя, сквозящую вдали,
Чтоб только злее ненавидеть
Пути постылые земли.
7 февраля 1900 г.
* * *
Город спит, окутан мглою,
Чуть мерцают фонари...
Там, далеко за Невою,
Вижу отблески зари.
В этом дальнем отраженьи,
В этих отблесках огня
Притаилось пробужденье
Дней тоскливых для меня.
23 августа 1899 г.
* * *
Есть в дикой роще, у оврага,
Зеленый холм. Там вечно тень.
Вокруг - ручья живая влага
Журчаньем нагоняет лень.
Цветы и травы покрывают
Зеленый холм, и никогда
Сюда лучи не проникают,
Лишь тихо катится вода.
Любовники, таясь, не станут
Заглядывать в прохладный мрак.
Сказать, зачем цветы не вянут,
Зачем источник не иссяк? -
Там, там, глубоко, под корнями
Лежат страдания мои,
Питая вечными слезами,
Офелия, цветы твои!
8 ноября 1898 г.
Напоследок - стихотворение, открывающее сборник:
* * *
Пусть светит месяц - ночь темна.
Пусть жизнь приносит людям счастье, -
В моей душе любви весна
Не сменит бурного ненастья.
Ночь распростерлась надо мной
И отвечает мертвым взглядом
На тусклый взор души больной,
Облитой острым, сладким ядом.
И тщетно, страсти затая,
В холодной мгле передрассветной
Среди толпы блуждаю я
С одной лишь думою заветной:
Пусть светит месяц - ночь темна.
Пусть жизнь приносит людям счастье, -
В моей душе любви весна
Не сменит бурного ненастья.