Оглавление
Лучи слабого света проникали сквозь пыльное стекло маленького иллюминатора, освещая бледное лицо Калеба, лежащего на белоснежной койке Госпиталя Алтума. Отшумели тревоги прошедших часов, когда он вновь взыскал приют в чреве Матери-Земли после роковой вылазки на иссеченную ядерными шрамами поверхность. Звуки, давно утраченные в бесконечности подземных коридоров, мерно пульсировали в ушах Калеба – это аппараты поддержания жизни на миг соединили его судьбу с нитями постапокалиптического мира.
- Как ты чувствуешь себя, Калеб?- раздался голос Эфира – бархатный и спокойный, но несущий в себе вес событий. Эфир, Глава Разведки, начальник Калеба, смотрел на него пристально, ожидая рассудительного ответа.
Калеб с трудом открыл глаза, в которых бликами отсвечивали минувшие часы, полные борьбы и открытий.
- Словно на меня наехала свиная повозка, но в тоже время я могу... я могу дышать.- Запах стерильности больницы, пропитанный подсознанием угрозы извне, шептал ему, что он в безопасности, пусть и не до конца уверенный в этом.
- Ты получил небольшую дозу облучения, но, к счастью, она недостаточна для серьезных осложнений,- произнес Эфир, доставая из папки лежавшую на столе диаграмму. - Тебе потребуется время для восстановления, и наши врачи сделают все возможное, чтобы ты снова оказался на ногах.
- Но мои исследования... - на какой-то миг Калебу показалось, что его начальник замер в нерешительности, глядя на лабиринты цифр и графиков, способных расшифровать секреты его последней поездки.
- Да, кстати об этом. После твоего восстановления мы должны будем понять, как твое тело реагирует на радиацию. И еще... тебе нужно рассказать о том, что ты видел.
Калеб поднялся на локтях, обдумывая свои слова, отложенные в самые тайные уголки памяти.
- На поверхности... я видел жизнь, Эфир. Жизнь, которой по идее не должно было быть после всего произошедшего.
Эфир на мгновение замер, глаза его застыли в задумчивости, прежде чем снова ожили в бдительности.
- Ты уверен? Это могло быть галлюцинацией – последствием лучевой болезни.
Калеб покачал головой, словно изгоняя прочь призраки бреда:
- Нет, это было что-то большее...- Его голос дрогнул, несмотря на сопротивление обессиленного тела, отдавая скрытое в пустоши эхо надежды, что не все потеряно.
- Я увидел знаки того, что планета пытается исцелиться, несмотря на века яда в ее ранах. Существа – они выглядели приспособленными к радиации, адаптированными к новому миру...
-Калеб, если твои слова подтвердятся, нам необходимо немедленно пересмотреть нашу стратегию по выживанию,- прервал его Эфир, чьи мысли уже устремились к заседаниям совета и спешным конференциям с учеными.
На мгновение комната наполнилась новым, ощутимым весом – ответственностью за неразгаданный мир над головой и потенциальным возрождением человечества. На лице Эфира отразилось благоговейное понимание величия момента.
- Покойся, Калеб, пока наши медики трудятся над твоим восстановлением. И как только ты будешь готов, мы начнем действовать. Мир там наверху нуждается в нас, возможно, так же сильно, как мы в нем.
Калеб, утонув в одеялах безопасности, закрыл глаза. "Ждите меня",- подумал он, в ожидании, когда его свежеобретенные знания станут ключом к новой главе человечества, век новой надежды и испытаний.
***
Тишина огромного подземного свода Церкви Алтума была наполнена мягкими оттенками слабо мерцающих светильников, созданных для имитации рассвета на земной поверхности, которого жители Алтума так лихорадочно ждали за двести двенадцать лет изоляции. Душа подземного города все еще помнила светлые дни прежних времен, поэтому старались в каждом здании сохранить крупицу небесной ауры.
Глицин прошагал по напольным мозаикам, стремительно приближаясь к месту своей тайной встречи. Его мантия Главы Медицины легко скользила по полу, а в груди безудержно колотилось сердце – ведь впереди ждала встреча с Лавандой.
Лаванда, игуменья той самой Церкви, что стала для подземных жителей Алтума не только местом для обрядов, но и убежищем для души. Длинные локоны ее волос, как лавандовые поля, всегда пахли теми самыми дикими травами, которые она умудрялась выращивать в священном саду Церкви.
- Здравствуй, Глицин, - едва слышно проговорила она, принимая его в объятия. Взгляд ее остался нежным и проникновенным, как всегда, но в нем мерцала забота, то ли отражение печали тяжелых времен, то ли отголосок своего забытого мира.
Глицин вынул из складок мантии необычный предмет. Это была склянка из тончайшего стекла, созданная при свете искусственных звезд на крыше лаборатории, в самом центре зданий Совета. Внутри, словно застывший вечерний свет, мерцало натуральное эфирное масло лаванды, сделанная Глицином, и хранящиеся так, чтобы Лаванда могла в любой момент напомнить себе о крошечном уголке природы, что еще жив в их сердцах.
- Ты заботишься о моем сердце как никто другой... - шепотом отозвалась Лаванда, принимая дар.
В глазах Глицина мелькнула тень, поскольку он знал, что скоро эти мелкие щедрости окажутся несравненно малы перед лицом неумолимой правды. Он медленно снял с себя мантию и сел напротив Лаванды, уставившись в ее ожидающие глаза, которые как будто заранее чувствовали скорбь.
-Лаванда... - начал он с тяжестью в голосе, - Моё тело заражено... нечто вроде спор грибов, они... они когда-то были безобидны, но радиация... она превратила их в паразитов с сознанием. Они сливаются со мной, я уже не могу различить где я, а где они...
Глаза его стали холодными и ясными, как будто сама смерть заглянула в них. Лаванда поддержала его руку, ее губы трепетали, но слова боролись с эмоциями.
- Глицин, ты всегда был нашим светом во тьме, нашим исцелением... - едва слышно произнесла она, ее глаза наполнились слезами, что поблескивали, словно росы на забытой земле.
***
В центре города, утопая в щедрых лучах биолюминесцентных огоньков, глубоко под сводами удивительно сохранивших свою красоту арок, Лаванда скрыла свою грацию от чужих глаз. Она трудилась среди флоры подземного сада – оазиса жизни, где каждый расцветающий бутон был напоминанием о мире, потерянном наверху.
Тот день предрекал встречу двух душ, рожденных в пучине забвения, но жаждущих света. Глицин, в поисках редкой медицинской травы, вошел в сад босиком, чтобы не омрачать его мир тяжестью внешнего бедствия. Ход его был неслышен, целебным намерениям позволено было ступать легко.
Именно там, среди благовонных аллей, он встретил ее – Лаванду. Ее взор говорил о мудрости, неразлучно связанной с невинностью, а движения непринужденно сочетались с гармонией природного мира, окружавшего ее.
- Вы заботитесь о цветах так, будто они ваши дети, – бродяжническим шепотом прервал тишину Глицин.
Лаванда едва заметно вздрогнула, оглядываясь назад. Ее глаза встретились с его, и мир вокруг словно приостановил свое вращение.
- Разве они не того стоят? – ее ответ прозвучал мелодично и умиротворенно.
Это был первый раз, когда в том неведомом мире под землей Глицин почувствовал, что его сердце пропустило удар. Лаванда оставалась стоять необыкновенно прекрасной, белая блуза скрывала лишь геометрию ее форм, а волосы с легкостью играли в проблесках кристаллических источников света.
***
Великий шум, порожденный тяжёлым воем вентиляционных систем, спустился на подземный город Алтум. Круглосуточный свет новых искривленных неоновых ламп освещал узкие проходы и спартански оборудованные помещения, в которых жили и трудились потомки тех, кто укрылся от бурь разгулявшейся над Землей стихии.
Глицин, только что вернулся из пустующего мира наверху, в качестве врача для разведчиков. Экспедиция за образцами давно забытых растений могла принести надежду на новые средства и методы лечения для города, но ценой стала его собственная уязвимость. Под лабораторным фартуком, что доселе казался скорее символом, нежели защитой, прорастали споры грибов, пробравшиеся сквозь барьеры защиты. Они уже начали своё разрушительное действие, вплетаясь в биологический каркас Глицина, покушаясь на его здоровье и разум.
Глицин кашлянул кровью, почувствовав новую волну горечи в глотке. Облачённый в белизну халата, он стал мерно шагать по холодному металлу коридоров, мимо бегущих строк информационных табло, стремясь в свою лабораторию. Его стальные глаза отражали свет точно-так же, как и холодные поверхности стен, но в их глубине пылали искры решимости.
Работа не могла ждать. Каждое мгновение, проведенное без действий, приближало невидимого врага к его цели. Глицин начал гонку со временем, дословно бросившись в объятья научных исследований. Алтумскую лабораторию окутывала атмосфера напряженной концентрации. В пробирках, колбах и чашах Петри активно рождалось и погибало, кипело и замирало, всё во имя создания антидота.
Доктор Глицин анализировал каждый образец, обнаруженный им в отравленном мироздании боли Земле. Споры грибов – этот бесконтрольно растущий паразит, поработивший не только его, но и некоторых из его коллег, – требовали особого подхода. Смеси антибиотиков, генная инженерия, даже древние ритуалы из книг предков – всё было в деле. Выключения заменяли включения в неведомом мраке земли, а дни сливались в бесконечные часы экспериментов.
И вот, после дней и недель непрерывной работы, казалось, что нити самих Лахесис, Клото, Атропос призвали его к истине. Глицин сформировал потенциально действенное сочетание веществ, которое обещало задушить рост грибницы в его организме, не нанося вреда остальным клеткам. Сердце его колотилось так же сильно, как когда-то, на пыльных площадях ветхого и сурового мира.
Первые испытания оказались обнадеживающими. Успех мог стать реальностью, словно прошептанный молитвой, исполненный в этих подземельях. Готовясь ко встрече с судьбой, помня о возможном побочном действии смеси, Глицин внимательно рассмотрел себя в зеркале, ища в своём отражении не призрака болезни, а героя.
Разобравшись с огромным страхом перед неизвестностью, он ввёл себе собственно созданный препарат. Затем, пребывая в неопределённости между миром снов и реальности, он ждал.
Пробуждение пришло неожиданно: тело болело, но в глубине души Глицин чувствовал – этот болезненный процесс был лишь предвестником выздоровления. Тесты подтвердили его догадку – инфекция отступала. Глицин обрёл не только шанс на новую жизнь, но и ключ к спасению многих.
Когда он обрёл данное, казавшееся панацеей от неотвратимой беды, проникшей в их подземное царство – лекарство от радиационных спор грибов, что мучали плоть и дарили безумие.
Глицин вколол себе дозу, став первопроходцем среди тех, кто осмелился бросить вызов смертельному шепоту грибниц. Прошли часы, и его тело, вдруг, почувствовало облегчение. Казалось, что усталые клетки могут вновь творить жизнь, а каждый удар сердца наполняется драгоценной надеждой.
Но о, как мимолётна была эта победа! С нежданным закатом света Глицин лежал на своей постели, как обычно, но его сон скоро прервался, и он проснулся от резкого холодного пота, мародёрствующего на его лбу.
На удивление, темнота была не проста – из неё доносились шёпот и голоса, сначала едва различимые, затем нарастающие от бесшумного, до насущного гула. «Мы здесь… в каждом… уже почти во всех…» – эти слова плетеньем бреда вплетались в его мозг, что отказывался принимать эту правду.
Сперва этот шёпот показался угрозой, порождённой остатками лекарства и усталостью, но не проходило и часа, как звуки становились всё громче и настойчивее, словно корни грибницы вбивались в субстанцию его разума без малейшего признака сострадания или пощады.
То было открытие, которое приняло груз на его сердце. Споры грибов, они в самом деле были везде, их неимоверно мощное присутствие пронизывало каждый уголок землян, их плоть и даже закоулки мыслей, на которые Глицин так надеялся совершить влияние своим изобретением.
Собрав последние силы в ослабевшем теле, Глицин вскочил с постели, облачённый в ночную рясу тревоги. Его шаги были неуверенны, но цель была ясна – предупредить остальных, передать то, что услышал и понял.
В темных коридорах, где каждый звук эхом бился от стен, его фигура мерцающим привидением скользила к аудитории наблюдателей, где он должен был открыть глаза своего народа на новую, ужасающую истину – враг был уже здесь, не на поверхности, не в воздухе или воде, а в них самих, продолжая свою скрытую войну с человечеством в самом его сердце.