В декабре 2023 года в Новосибирске кондуктор высадила из автобуса 11-летнего мальчика.
На улице был сильный мороз, что-то около 30 градусов, но в салоне не работал платёжный терминал, а наличных у школьника не были. Правила есть правила: безбилетникам нельзя.
Об этом ЧП - не первом, да и что там, не последнем, тогда написали все СМИ региона. Информация дошла и до федеральных телеканалов, но в топе не задержалась. В стране хватало иных проблем, да и праздники на носу. Опять же: это ведь не наши дети, они живы, а с нами такое не случится. Никогда.
Таких историй - великое множество. После некоторых, особенно диких, например, когда в чистом поле на мороз выгоняют первоклашек, из летаргии выходят даже депутаты ГД. По итогу может родиться запрет на высадку детей-безбилетников, но поскольку никаких серьезных санкций не предусмотрено, то и ситуация в корне не меняется. Всегда найдётся кондуктор с обострённым синдромом кондуктора.
Сейчас, когда я пишу этот текст, на специальном сайте под петицией с требованием уволить и даже привлечь к уголовной (!) ответственности проводницу, выгнавшую на мороз кота Твикса, собраны уже сотни тысяч подписей. Думаю, будет больше, а там - вполне возможно - журналисты даже спросят о казусе кота у пресс-секретаря Президента во время регулярного конф-колла. И это будет тот редкий случай, когда Дмитрий Песков не использует привычную формулировку «это не вопрос Кремля», а как-то вполне внятно отреагирует, поскольку кота - уверен - жалко и ему.
Есть тренды медиапотребления и техники их формирования. Любой грамотный работник СМИ или блогер без труда определяет историю, которая «зайдёт». Дети, уж простите, не заходят. Детям реально сложно сопереживать, поскольку для этого нужно представить, что беда произошла (может произойти) с твоим ребёнком. А это больно, и наш мозг блокирует попытки подлинного сострадания. Другое дело - кот.
Он милый, но не родной. Его любят, но не как равного: даже гражданский кодекс определяет его как имущество. Жалея кота, мы удовлетворяем внутренний запрос на «хорошесть» (бесплатно и без ущерба для психического здоровья), требуя наказать проводницу – запрос на правосудие. Мы слышим, как наш голос вливается в мощный хор борцов за справедливость и ощущаем сопричастность. Точнее – симулякр хорошести, правосудия и сопричастности.
Во времена моей юности один режиссёр объяснял, как лучше построить кадр: «На переднем плане должна быть маленькая собачка», - говорил он (этому, кстати, и в институтах режиссёров учат). Под маленькой собачкой подразумевается многое. Кроме, собственно, самого пёсика (понятно, что не ротвейлера или питбуля), это может быть милый котёнок, красивая птичка или умильный малыш. Только обязательно умильный: не грязный, не больной, не в слезах и соплях. Такое – отзывается. Страшное, уродливое, несчастное – нет.
Технологи медиа – как новых, так и старых – всё это прекрасно знают, а потому будут таскать по линкам окоченевшего кота ещё долго. Столько, сколько потребуется. И будут взаимоопыляться с профессиональными хайпожорами, которые как акулы на запах крови уже бегут давать комментарии: предлагают воздвигать памятники, нещадно карать и низвергать. Для них казус Твикса – как casus belli. Можно было и раньше, но повода не было.
Я давно уже пишу тексты, которые корректнее называть «колонками», но журналистские привычки не отпускают: сложная тема (а история Твикса невероятно сложна и многогранна) требует экспертной оценки.
Говорит Елизавета Муратова, психотерапевт-суицидолог, специалист, которому я доверю безоговорочно:
«Мне не очень по душе формулировка про «на детей насрать, а из-за кота развели сыр-бор», она сразу задаёт систему координат, в которой кот и дети как-то связаны. Трагедии происходят постоянно: большие и малые, личные и общественные, понятные любому и не понятные никому, кроме горюющего.
Мы все знаем, что каждую минуту в мире происходит какой-то лютый хтонический ад: дети умирают от голода, старики гибнут под обстрелами, онко- и вич-больные мучительно молят о смерти, не имея доступа к медикаментам… И мы с этим знанием живём, не обращая на него внимания. Потому что, если по-честному в это смотреть достаточно долго – оно становится не абстракцией, а собственной реальностью.»
Наша голова устроена сложнее и хитрее, чем нам кажется. Есть автоматизмы, которые умеют защищать нас от того самого «хтонического ада» в фоновом режиме. Голове не нужна наша санкция на такую защиту. Она сама отлично справляется.
«…ужасно прозвучит, но - в целом здоровым людям всё равно, кто там и как умирает и мучается, если они это делают достаточно далеко от нас. Здоровые люди тратят моральные и физические силы на тех, кто рядом. Много ли остаётся? Много ли вы или я знаем людей, у кого после заботы о себе, детях и пожилых родителях остаются время и силы пойти заниматься детьми в беде? А на то, чтоб честно посмотреть в мерзкую действительность, где погиб кот, сил нужно меньше. Их у большего числа людей находится. Людям просто хватает ресурса по-честному прожить эту - пусть и маленькую - трагедию. Она маленькая, на неё мы наскребём. Найдём как-то в себе силы найти окоченевший пушистый трупик, его оплакать, разразиться гневом».
У гнева должен быть объект, правда ведь? Мы не умеем злиться просто так, это контрпродуктивно. Лазарю Моисеевичу Кагановичу приписывают максиму: «у каждой аварии есть имя, фамилия и отчество». Так всегда и во всём.
«Плохо, что призывы к расправе над проводницей могут ею правда кончиться, - продолжает Елизавета Муратова. – Надеюсь, руководство РЖД проработает регламент и на этом всё. Такая реакция тоже объяснима, впрочем. Чёрно-белое мышление свойственно всем на эмоциях и всем во время конфликта. Ну ведь правда многие не плохие, не злые и не конченые русские люди искренне считают, что каждый украинец - погань, гниль и на расстрел. Таков человек: если видит, как плохо кому-то (коту или русскому солдату, израильскому младенцу из духовки или нашим детям из автобуса) – тут же, неосознанно назначает чистым злом того, кто в этой трагедии виноват. Или как будто бы виноват. Если хороший кот погиб – значит виноват какой-то плохой человек. Логика простая. Мир, в котором в трагедии не виноват никто или непонятно, кто – он непредсказуемый, страшный и вообще не ясно, как в нём жить. Поэтому хорошо, очень хорошо, что вирусятся истории про небезразличие к котам. Нужно только находить ещё немного сил на небезразличие к людям, которые в этом участвовали. И попытаться понять: вероятность, что проводница – сука, убившая специально кота – ничтожно мала. Скорее всего, она такая же, как мы все - обычная женщина, которая не хотела такого исхода. Недосмотрела, недопоняла, не догадалась, не расслышала.
А есть разве кто-то безупречный?»
Я понимаю, что сейчас использую минус-приём, натяну орущую сову на глобус, но иначе не могу, простите: в выходные, пока интернет собирал подписи, требуя посмертной справедливости для котика, по Донецку снова ударили. 27 погибших, более двух десятков раненых. Среди жертв – дети. И они, эти дети, даже более беззащитны и менее субъектны, чем злосчастный Твикс, выброшенный по инструкции куда-то в русскую январскую стужу.