Сегодня д/р Мамонова,,, Представляя гостя в эфире, употребил эпитет «культовый». Пётр Николаевич это дело обыграл:
Я уже как русский классик.
Раз я культовый, то я развиваю классическую русскую тему – тему маленького человека. Вот эта вот Москва. Вот это вот Сити. Вот это вот всё. Дай Бог здоровья.
Но в семь утра на работу едут те же самые труженики, мои родные москвичи. Они никуда не делись. Хоть заполони все это «Лексусами». Никуда они не делись.
Вот о чем я, вот для кого я живу, стараюсь и тружусь. В Ростове был, а там в 90-е годы ездили по главной улице шесть «шестисотых». И вот они туда-сюда, туда-сюда. А у меня там было радио, интервью. Я по радио говорю: ребята, блаженнее отдавать, чем брать. Попробуйте кто-нибудь сегодня вечером отдать сто долларов старухе. На следующий день был повтор эфира. Какой-то звонит, говорит: «Петя – молодец. Я отдал. Такой кайф получил». Его пробило. Вот, вот об этом, о подлинности жизни.
О подлинности нашей жизни, не о кнопках, не о позе современного человека.
А дальше что?
А дальше героин.
– Ничего себе переход!
– Запросто.
– Откуда же? Не вижу связи.
– Потому что корень может высохнуть.
У вас ещё не высох.
Вот этот корень, который нас соединяет с жизнью.
В одном из газетных интервью Мамонов признавался:
— Я пробовал все «кайфы», бабы, все эти измены. Нигде ничего я не нашёл. И почему же во мне сидело это бесконечное желание не просто счастья, а блаженства? Потому что я дитя Адама и Евы, которые общались как мы с вами — напрямую. И вот у них было блаженство. А я думал, что сейчас «косяк прибью», стакан водки выпью, и у меня будет вот это блаженство. А у меня не было ни раз, ни два, ни на 15-й, ни на миллионый.
Мне хотелось не просто счастья, не просто, чтобы всё было хорошо, а
блаженства. Я думал, вот ребята мои стоят, мы сейчас по стакану
портвейна выпьем, и так хорошо станет сразу. Водочка, туда-сюда. Ой,
какое счастье! Сколько лет моей жизни у меня ушло на то, чтобы все
попробовать и понять, что там ничего нет. Дьявол ничего дать не может.
Потому что у него ничего нет.
В Италии был такой случай (в 1988 г.). Я тогда очень сильно увлекался всякими
веществами. У нас был концерт в Риме в большом роскошном парке, на
большой сцене. Там было много кустов и аллей. А в этот вечер после
концерта надо было улетать. А я, значит, под кайфом, меня так прикололо,
что я итальянец и я сейчас скроюсь, ползу по этим кустам. А мне ребята кричат: «Петя, Петя, улетать пора». Часа два ползал по этому парку.
Так же, как и мой герой в фильме «Остров», я по каким-то своим мелким поводам валялся и плакал. Просил Бога, чтобы
он мне помог, чтобы избавил меня от моих гадостей. И до сих пор так.
Нельзя чего-то достичь и здесь вот расположиться.
В деревне у меня знакомый спрашивает: «Петро, а чего это ты в церковь
заходил?» А я ему в ответ: «Стоп, давай в воскресенье, в пивной, деньги
есть. Пиво, целый день с мужиками бу-бу-бу». «Ой! — говорит он. — Ну, это вообще счастье!» Я ему говорю: «А мне так в церкви». Он мне: «Понял».
Жили мы трудно и ужасно. И это была сплошная тюрьма. Сажали за драку,
мелкое хулиганство. В нашем дворе практически все сидели в тюрьме. Один
вышел, другой сел. Когда мне было 25 лет, в пьяной драке мне всадили
напильник под сердце. Я чуть не помер. У меня было проткнуто легкое, я
потерял много крови. Пролежал 40 дней в коме. Не было никаких видений за
этим порогом. Но помню ощущение — боль
отступила, наступил покой. Всё залито серым. Врачи стали меня
вытаскивать обратно. И я говорю врачам: «Зачем вы меня опять сюда?» Не
то что после клинической смерти я вышел и сразу в церковь пошёл. После
выписки первым делом пошёл в пивную на костылях и пивка выпил. Кричу:
«Инвалиду без очереди». И мне без очереди сразу 3 кружки налили. Я эти
истории не очень люблю, потому что это было с каким-то другим человеком.
Почему? Потому что я был рабом известных ребят — чертей.
Сколько лет ты греху служил, столько лет как минимум, а то и больше,
придётся менять свою жизнь с помощью Божьей. Люди очень меняются на
протяжении жизни. Можно стать бесконечно лучше и бесконечно хуже.
И в качестве коды оставлю некролог замечательного Дмитрия Ольшанского:
«Я всегда любил Мамонова... любил все: и те несколько пластинок из восьмидесятых и девяностых, где плотно собраны его шедевры, невозможно выбрать один, два любимых — зато я умею летать, вышли мне денег, я уволился с работы, потому что я устал, это лифт на небо, муха моя как пряник, у нас была любовь, а теперь ремонт, если ты не веришь, что любовь так зла, подойди ко мне, ну, поди сюда, — там все ровно гениально, и концерты «Му», которые я не застал, те, на плохих видеозаписях, где он то кричит, то отплясывает, то подпрыгивает и падает, а то выглядывает из вытащенного на сцену шкафа или висит, дрыгаясь, пришпиленный к занавесу, и чужие воспоминания о нем и мушкетерах его круга — московский богемный кавардак, Пушка-Труба, все веселые, пьяные, живые, и спектакли, конечно, спектакли, на одного только «Лысого брюнета» я ходил раз двадцать — «а не та ли эта баба, что вчера хлебала нашу воду?», — четверть века прошло, а я помню наизусть каждую фразу, а еще «Есть ли жизнь на Марсе», где куклы в руках П. Н. вроде так уморительно, а на самом деле надрывно-страшно играют Чехова, и прекрасные роли его у сомнительного Лунгина и одаренного Лобана, и его фирменные, неровные интонации, какие-то пленительные судороги и куски мимики и речи, из которых он состоял не только на сцене, но и в интервью, и позднее его православие — в его исповедании такое мучительно-эгоцентричное, тяжелое, как бывает у тех, кто с помощью веры завязал с чем-то разрушительным в себе, но так естественно пересоздавшее его жизнь, и даже последних лет его полупесни-речитативы, странные, темные, но сквозь которые он по-прежнему был подробно виден — и потому ценные, и тот сквозящий дух меланхолии, нежной тоски, что так поразительно соединялся в его музыке и его образе с криком, вывертом и прыжком в никуда, и саму мысль о том, что живет еще на свете в своем сельском доме этот удивительный человек, артист, тиран, поэт и проповедник, и благодаря ему мир наш становится разнообразнее и сложнее».