"Это было в семьдесят девятом, на севере, где ближе к зиме воздух звенит, как сталь, и язык может примерзнуть к пуговице. Я тогда по вахте был, буровиком. Станция маленькая, человек сорок — промысловики, геологи, повара, техник. Всё, как везде. Только река там — Безымянная. Ни на одной карте не значилась, и местные про неё говорить не любили. Просто махали рукой: мол, туда не надо.
А мы туда пошли. Работать надо было.
Сначала исчезла рыба. Потом собака заскулила и ушла в лес — сама. Потом была одна ночь, когда земля под палаткой дышала, как меха кузнеца.
Что мы тогда увидели — объяснять не берусь. Только скажу — злого там не было. Но и нашего тоже не было.
А через месяц лагерь свернули. Быстро. Без разговоров.
Я с тех пор в палатке не сплю."
"Ямал, конец августа. Это уже зима, если по-настоящему. Вода в канистрах по утру с корочкой, дизель ревёт нехотя, будто сам удивлён, что завёлся. Я тогда третий год ходил по вахтам — буровик. Работа обычная: бурим, замеры, грунт, журнал. Потом перекур, тушёнка, карты, бурим снова.
Станция была на отшибе. Не вахтовый посёлок, а так, времянка на шесть недель. Два бытовика, два буровых модуля, кухня и дизельная. Всё на полозьях. Река неподалёку — мелкая, в ширину метра три, но тёмная, вязкая. Безымянная. Так и записали в отчётах — «вдоль реки (условно — Безымянная)».
Место тихое. Ни звуков, ни следов, даже комарей меньше обычного. Не то чтоб хорошо — наоборот. Пусто как-то. Собаки с нами были — две лайки. Сперва вели себя нормально, гоняли ворон, рылись в земле. Потом затихли. И одна — старая, умная — ушла. Просто не вернулась с обхода.
Мы не сразу связали это с рекой. Тогда казалось, просто лес, зверь, может волки. Но день за днём начал скапливаться осадок. Как ржавчина на пальцах после контакта с плохой водой.
Через пару недель заметили: рыба исчезла. Река и раньше была не рыбная — мутная, быстрая. Но всё равно — ни всплесков, ни пузырей, ни мальков у берега. Геолог Шульгин скинул сети — пусто. Даже водоросли не шевелились. Только жирная пленка на воде, и запах — не тухлый, а какой-то металлический. Как если медь тереть наждаком.
Вода при этом прозрачная. Но смотреть на неё не хотелось. Было ощущение, будто за этим блеском что-то глухое, тяжёлое.
На третьей неделе стали замечать, что техника сходит с ума. Один дизель заглох — без причины. Второй бур стал стучать не по породе, а будто по пустоте. Стук — глухой, звонкий. Как в трубу.
Механик Сема сказал, мол, подземная полость. Бывает. Но у нас в отчётах ничего такого не было.
Ночью, когда вахта спит, начались колебания. Не сильные — но странные. Земля не тряслась, а будто бы «дышала». Не волнами, не рывками — плавно. Я проснулся и подумал, что гусеница прошла мимо. Но рядом никого. Только чайник на столе — качается туда-сюда.
После этого что-то изменилось.
Птицы исчезли. Сначала стало тише. Потом утром — тишина вообще. Не было ни криков, ни стрекота. Лес как вымер. Лайка вторая — молодая — начала выть. Не на кого-то, не на луну — в землю. Сидела у дизеля и выла себе под ноги.
Шульгин, геолог, стал беспокойный. Всё ходил к реке, делал пробы, бормотал себе что-то. Раз ночью не вернулся. Нашли его утром — сидит на берегу, босиком, ботинки рядом аккуратно. Говорит: «Слышал, как что-то плывёт». И улыбается, как ребёнок.
Потом уехал досрочно. Без объяснений.
Мы работали молча. Не потому что боялись — просто никто не знал, что сказать. Вроде бы всё как обычно, но не так. Ощущение, что ты — в театре, а рядом кулисы дрожат от чьего-то дыхания.
Потом мы нашли яму.
Не буровую — естественную. На склоне, в трёхстах метрах от лагеря. Грунт будто бы просел — круглая, ровная, как по лекалу. Метр в глубину, два в диаметре. Глина по краям — гладкая, без следов. Посередине — вода. Прозрачная, но дно не видно.
Мы долго стояли, смотрели. Потом кто-то бросил камень. Никакого всплеска. Камень просто пропал.
Мы ушли.
На следующий день там уже была лужа. Мелкая, грязная. Яма исчезла.
Ночью была буря. Ни ветра, ни дождя — а именно буря. Лагерь трясло, как коробку с болтами. Сигнальная мачта накренилась, как будто её толкнули. А в земле был гул — низкий, глубокий. Как подлодка идёт где-то подо льдом.
Утром я не узнал реку. Вода стала чернее. Пена на поверхности — как сажа. Пленка пропала, но запах остался. Сильнее стал. Как свежераспиленный металл.
На обеденном столе нашли осколок чего-то — не кость, не пластик. Как будто хрящ, но с прожилками меди. Кто-то положил, не сказал откуда.
Вечером забрали в сейф. Без слов.
Они пришли на рассвете. Двое — в штатском, но с замашкой. Сказали, будет эвакуация. Причины — погодные, возможная деформация грунта. Начали грузить оборудование. Ничего не объяснили. Только — «отсюда надо уходить».
Мы согласились быстро.
Только одна вещь произошла до этого. И я думаю, именно из-за неё нас и свернули.
Это было утром. Я шёл к реке с бидоном. Вижу — у берега лежит нечто.
Большое. В метрах десяти — как капот от грузовика. Мокрое, гладкое. Цвет — серо-стальной. Без глаз, без плавников, без признаков. Просто масса. Но видно — живое нечто. Или бывшее живое.
Я не подошёл близко. Смотрел минуту, потом побежал в лагерь. Вернулись — оно лежит. Всё так же. Один из старших — бывший военный — сказал, мол, трогать нельзя. Завернули в брезент, унесли на грузовике. Без слов.
Потом лагерь свернули. Быстро. За сутки.
Через месяц я получил письмо. Сухое, с печатью. Лагерь закрыт. Район на консервации. Повторной экспедиции не будет.
С тех пор туда никто не ходил.
Реку на картах снова убрали.
Иногда я думаю — оно ведь не нападало. Не шевелилось. Просто было. Плавало там.
Не рыба. Не зверь. И не наше.
И, может, ему мы тоже были непонятны — как муравьи под стеклом."
Что думаете?