"Такое не рассказывают с бухты-барахты. Не потому, что страшно — нет, страшного там не было. Просто… непонятно. А если честно — и сам до конца не знаю, что тогда произошло.
Но всякий раз, как слышу скрежет металла по рельсам — хоть где, хоть в метро — перед глазами становится та узкоколейка, туннель в три метра высотой, капли воды, падающие с потолка на лоб, и фонарик, чахло освещающий путь. И где-то позади — как будто шаги. Или колёса.
С тех пор прошло больше сорока лет. Шахту закрыли, людей вывезли, городок почти снесли. А вот журнал той смены — пыльный, с вмятинами от переплета — я домой привёз. Иногда смотрю. Записи есть. Чернила выцвели, но видно. Моя смена, третья. Дата, часы. Потом четвёртая. А под ней — пятая. Почерком не нашим.
Выходит, кто-то ещё спускался. В те часы, когда не должен был. Но никто их не видел. Никогда.
Расскажу как было."
"Я в ту пору был молод, тридцать лет, может чуть больше. Работал машинистом на узкоколейке в шахте «Северная-12», это в Анадырском округе, Чукотка. Тогда таких было полно — всё для плана, для государства, полезные ископаемые.
Шахта неглубокая, но разветвлённая, как муравейник. Полностью автономная система. Жили мы в бараке рядом, ели в столовке, мылось всё в кессоне, как положено.
Жизнь по табелю: смена с восьми до четырёх, потом — вечерняя, потом — ночная. Четвёртая смена выходила реже, когда были аварии. Мы её так и звали — аварийная.
А пятой не было. Ни в табеле, ни в документах. И вообще — кто будет работать с четырёх до восьми утра, если шахта в это время закрыта на продувку?
Смена у нас была мужская, стабильная. Механики, взрывники, пара инженеров. Я гонял вагонетку по кольцу — от штаба до центрального узла, потом обратно. Иногда брал с собой диспетчера — если тот хотел проверить участки. А так — один.
Света нет, только фонарь на лбу и у локомотива. Шум глухой, глина под ногами. Иногда капает. Иногда скрежещет — это как будто всё внутри скалы двигается.
Началось, как водится, с ерунды.
Однажды утром, после ночной смены, наш старший по рельсовому участку, Стасюк, заметил, что вагонетка стоит не там.
— Чё за фигня? — спросил он.
Я пожал плечами.
— Я её на девятом оставил.
— А она на седьмом.
Кто-то перегнал. Но кто? Смена — только наша. Проверили журнал. Там, как всегда: третья, четвёртая. Всё сходится.
На следующий день снова — вагонетка на восьмом. А я опять на девятом ставил. Уже интересней. Спросили охрану, не видел ли кто движения ночью. Те отмахнулись.
— У нас после двух всё спит. Даже собака.
Пошли в диспетчерскую — проверили записи. И тут увидели странное. Между записями третьей и четвёртой смены — мелко, наискось, кто-то втиснул:
“05:15 — транспорт с участка 9 на 7. Отработано.”
Подписи нет. Печати нет. Но запись есть.
Решили не раздувать. Мало ли — может кто-то пошутил. Или у диспетчера рука дрогнула.
Но с тех пор такие записи стали появляться регулярно. Всегда между четвёртой и первой. Иногда просто «транспорт пройден». Иногда — с указанием маршрута. Ни разу — с именем.
Мы даже в табеле завели рубрику: «ночные помехи». Так и писали.
Один раз замначальника шахты, Володин, полез в тоннель в пять утра, проверить, кто там. Вернулся злой, мокрый, и с фонарём, в котором села батарея.
— Никого, — буркнул. — Только вагонетка стояла на развилке. Хотя должна быть на складе.
Мы переглянулись. Опять.
Шахта была старая. Влажность почти сто процентов. Глина на стенах, соль сочится. Вентиляция временами сбоит — тогда начинаешь кашлять, а голос становится сиплым.
Но самое главное — тишина. Там, под землёй, даже твои шаги звучат как чужие.
А если едешь в вагонетке один, то в какой-то момент обязательно подумаешь: «А вдруг кто-то тоже едет. Только не в твою сторону».
Мы не были пугливыми. Рабочие мужики, закалённые. Но после пары недель таких записей у нас появился ритуал. Перед тем как оставить вагонетку, мы все её осматривали: тормоза, ручки, фары. Снимали аккумулятор. Просто на всякий случай.
Иногда утром он был на месте. Иногда — нет.
Серьёзно за дело взялся диспетчер Чулков. Он человек был въедливый, с армейской выправкой. Повесил регистратор. Старенький, с магнитной лентой. И стал проверять по часам.
Через неделю пришёл с бледным лицом.
— Слушайте, — сказал он. — У меня на плёнке — шум рельсов. С 05:12 до 05:19. Как будто кто-то проехал.
— Может, продувка?
— Нет. Продувка в четыре тридцать закончилась.
— Шум какой?
— Как обычный. Только без двигателя.
И вот тут у всех сжалось внутри. Потому что вагонетка без двигателя может ехать только под уклон. А у нас уклон — в другую сторону.
В январе 1980-го у нас был план — закрыть часть ветки на 11-м участке. Там перестали копать. Вагонетку я должен был отогнать туда, снять платформу, вернуть базу.
Сделал как положено. Ушёл последним. Утром — запись:
“05:20 — движение с 11 на 9, 1 платформа.”
А платформа стоит на 11. Никто не трогал.
Чулков сказал:
— Я вырезал плёнку. Послушайте.
Поставил. Шум. Скрежет. Колёса. Потом — щелчок. Потом — тишина. И чёткий, ровный скрип тормозов. Только… у платформы тормозов нет.
Весной шахту начали закрывать. Вывезли оборудование, рельсы частично сняли. Я остался до конца — документировать инвентарь.
В последний день я спустился один, прощально. Турист уже, а не работяга. Фонарь, старый комбез, жестяная кружка с чаем.
Зашёл в главный тоннель. Тишина. Сырые стены. Капли. И вдруг — из глубины — едва слышно: клац-клац-клац.
Обернулся. Пусто. Только рельсы. И вагонетка.
Старая. Ржавая. Не на тормозе.
Стояла. Потом — поехала. Медленно.
Как будто ветер. А может — нет.
Я отошёл. Не стал трогать. Просто смотрел, как она едет. Свет фонаря слабый, вагонетка почти в тени.
Проехала мимо. Не остановилась.
И я понял — это была не ошибка. Не розыгрыш. Не мистика. Просто кто-то ещё работал. В своей смене. Когда мы спим.
Не человек. Но и не враг.
Просто — другое.
С тех пор прошло много. Шахты нет. Людей нет.
Но в журнале всё ещё видно:
Пятая смена. 05:15. Отработано.
И никто не подписался.
И правильно."
Что думаете?